За несколько сотен изувеченных статуй,
За несколько тысяч истрепанных книг.
YEUX GLAUQUES [54]
Гладстон[55] был еще чтим.
Джон Рескин[56] прославился в свете
«Сокровищами короля».
Крыли Суинберна и Россетти.
Бьюкенен[57] мямлил вонючий;
Голова ее, фавном глянув,
Развлечением стала
Для художников и донжуанов.
В набросках Бёрн-Джонса[58] горят
До сей поры ее глазки.
И царь в галерее Тейт
Поет по ее подсказке.
Глазки прозрачней ручья.
Рассеян и пуст их взгляд.
Мертворожденные, на́ люди вышли
Английские Рубайат.
Тот же ясный взгляд, как у фавна,
Но на лике печать разложенья,
Глазки таятся и ждут…
«Ах, бедная, бедная Дженни»[59]…
Возмущена, что вселенная
Не удивляется хором
Очень скандальной истории
С последним ее ухажером.
«SIENA MI FE, DISFECEMI MAREMMA» [60]
Среди черепов под стеклом и зародышей
в маринаде
Он пытался усовершенствовать каталог —
Последний отпрыск старинного рода,
Из страсбургских сенаторов, господин Верог.
Два часа он судачил о Галифе,
О Даусоне, о Клубе рифмачей[61] — для букета
Рассказал, как умер Джонсон (Лионель):
В пабе упав с высокого табурета.
Но на приватно устроенном вскрытии
Не найден был алкоголь в трупе этом:
Ткани сохранны — пахнуло на Ньюмена[62]
Разумом чистым — как виски гретым.
Шлюхи были Даусону дешевле отеля;
Хедлам звал ввысь; крал Имедж[63] из клада,
Где сплелись Терпсихора, церковь и Вакх,
Как говаривал автор «Дорийского лада».
Господин Верог, далекий от моды,
Со злобою дня не нашедший связи,
Был не в чести у юнцов
Из-за шальных фантазий.
БРЕННБАУМ
Ясные небесные глаза,
Кругленькое личико дитяти,
Жесткость от воротничка до гетр,
Коей жалость глупая некстати.
Все — Хорив, Синай и сорок лет —
На лице лежало грузом каменным,
Если вдруг дневной искрился свет
На Бреннбауме Непререкаемом.
МИСТЕР НИКСОН
В кремовой каюте самоходной яхты
Мистер Никсон советовал мне тоном приятеля:
«Не откладывайте в долгий ящик. Обдумайте
Слабости обозревателя.
Я был столь же беден, как вы.
Вначале, конечно, я просто копил
Гонорары — по пятьдесят в ту пору, —
Вещал мистер Никсон. —
Верьте мне, возьмите себе раздельчик,
Даже если вам служба претит.
Обозревателям — в лапу. С пятидесяти
За полтора года я дошел до трехсот.
Самым трудным орешком
Оказался некий доктор Дандес.
Я на людей смотрю под одним углом —
Купит или не купит мою работу.
Чаевые — хорошая вещь, чего не скажешь
О литературе — тут они бесполезны.
С ходу шедевр не призна́ет никто.
И по боку стишки, мой мальчик,
Кому нужна эта дурь».
……………………………………
Похоже советовал мне приятель Блаугрема:
«Хватит лезть на рожон.
Прислушайся к окружающим. Девяностые
В эту игру поиграли и сдохли, и лопнул
пузырь».
X
Под покосившейся крышей
Стилист обретается сирый,
Нищий, неслышнее мыши;
Вот из сумятицы мира
Вечной природою взят.
С необразованной дамой
Дар совершенствовать рад.
Драму приветствует яма.
вернуться
58
Эдвард
вернуться
61
вернуться
62
Кардинал Джон
вернуться
63
Священник Стюарт