— Да, может, и кто тебя осудит?
По-медвежьи крепко Сэмюэл Уэллес обнял его снова, рывком оторвал себя и почти бегом заспешил к ожидающему его вертолету. На полпути остановился, обернулся и закричал:
— О боже, что мне пришло в голову! Гарри — ведь это уменьшительное от Генриха. У тебя настоящее королевское имя!
— Ты прав.
— Простишь мне, что я улетаю?
— Солнце прощает всех, Сэмюэл. Отправляйся туда, где ты ему нужен.
— Но простит ли Англия?
— Англия там, где ее народ. Я остаюсь с ее старыми костями. Ты уходишь с ее нежной плотью, Сэм, с ее прекрасной загорелой кожей и полнокровным телом — так отправляйся в путь, не задерживайся!
— Спасибо.
— Спаси бог и тебя тоже, тебя и эту яркую желтую спортивную рубашку!
И тут между ними понесся ветер, и хотя оба кричали еще какие-то слова, ни тот ни другой уже ничего не могли расслышать, только махали друг другу, и Сэмюэл подтянулся на руках в вертолет и тот поднялся, мелькая лопастями, и уплыл огромным белым летним цветком.
И оставшийся, всхлипывая и рыдая, закричал вдруг в душе: “Гарри! Ты что, ненавидишь перемены? Ты против прогресса? Неужели ты не видишь причин всему этому? Не видишь, что народ умчался, перетек на самолетах и уплыл на кораблях в дальние края только потому, что там хорошая погода? Вижу, — ответил он самому себе, — вижу. Как могли они противиться искушению, если наконец прямо за окном у них мог оказаться отныне вечный август? Ведь это так, именно так!”
Он рыдал, скрежетал зубами и, стоя на самом краю обрыва, простирал руки к уже почти превратившемуся в точку вертолету и тряс кулаками.
— Изменники! Вернитесь!
Как можно оставить старую Англию. Железного Герцога[2] и Трафальгарское сражение, Королевскую конную гвардию под дождем, горящий Лондон, немецкие самолеты-снаряды, завыванье сирен, новорожденного младенца в высоко поднятых руках на балконе дворца, и погребальный кортеж Черчилля, до сих пор следующий по улице (слышишь, человек? До сих пор!), и Юлия Цезаря, не отправившегося к своему сенату, и диковинные происшествия нынешней ночью возле Стонхенджа? Оставить все это, это, это?!
На краю скалы, стоя на коленях, Гарри Смит, последний король Англии, плакал в одиночестве.
Вертолет исчез: его звали к себе острова вечного августа, где голосами птиц поет сладость лета.
Старик обвел взглядом даль и подумал: “Да ведь точно таким все это было и сто тысяч лет назад. Великая тишина и великое запустение, только теперь еще прибавились пустой скорлупой стоящие города и король Генрих, Старый Гарри, Девятый”.
Как слепой, он пошарил в траве, и рука его нашла мешок, в котором были сумка с книгами и шоколадом, и он взвалил на плечи Библию и Шекспира, и потрепанного Джонсона, и многомудрых Диккенса, Драйдена и Поупа, и вышел на дорогу, идущую вокруг всей Англии, и остановился.
Завтра — Рождество. Он пожелал счастья всему миру. Обитатели его уже одарили себя солнцем. Опустевшей лежала Швеция, улетела Норвегия. Хоть бог и создал кроме теплых краев холодные, жить в них больше не хотел никто. Все нежились на лучших землях господних, на этих заморских горячих печках, овеваемые теплыми ветрами под ласковыми небесами. Борьба лишь за то, чтобы выжить, кончилась. Люди, обретя на юге, как Христос в Рождество, новую жизнь, словно вернулись в свежую зелень его ясель.
Сегодня же вечером в какой-нибудь церкви он попросит прощения за то, что назвал их изменниками.
— И последнее, Гарри. Синева.
— Синева? — переспросил он себя.
— Где-то дальше по этой дороге должен быть синий мел. Ведь жители Англии когда-то натирали им себя — так?
— Синие люди, да, синие с головы до пят!
— Наши концы в наших началах, а?
Он плотней натянул на голову шапку. Ветер был холодный. Старик ощутил на губах вкус падающих снежинок.
— О, замечательный мальчик! — произнес он, Скрудж, возрожденный заново к жизни, задыхающийся от восторга, высунувшись золотым рождественским утром из воображаемого окна. — “Скажи, милый мальчик, эта огромная индейка все еще висит в окне лавки, где торгуют птицей?”
2
Прозвище герцога Веллингтона, командовавшего английскими войсками в битве при Ватерлоо. — Прим. перев.