«Сразу же после боя в ночь на 31 июля подали заявления о приеме в ВКП(б) раненые комсомольцы товарищи Шляхов и Бигус, и после этого приток заявлений не прекращался…
В партию был принят 51 чел., а комсомол вырос почти на 300 чел.».
Испытание прочности дальневосточных рубежей страны окончилось для «завоевателей» и претендентов на земли советского народа плачевно. Захватчиков изгнали с советской земли.
Иначе и быть не может, если грудью своей закрывают Родину-мать ее сыны.
Теперь мы хорошо знаем, что провокации на дальних рубежах задумывались захватчиками как своеобразный «экзамен». Вот как объясняли их уже после Великой Отечественной войны.
Из показаний офицера японского генштаба Танака Рюнти Международному военному трибуналу в Токио, 1946 год:
поражение у озера Хасан «заставило серьезно задуматься о готовности японской армии к большой войне».
Из выводов сотрудника госдепартамента США Дж. Макшерри:
«Демонстрация советской мощи в боях на Хасане и Халхин-Голе имела далеко идущие последствия, показав японцам, что большая война против СССР будет для них катастрофой…»
Так грозным эхом отозвалось мужество тех, кто дрался у озера Хасан и на реке Халхин-Гол.
…В 1941 году Чернопятко и Батаршин досрочно закончили военную академию. Весь свой боевой опыт, все знания отдали они защите Родины в дни Великой Отечественной войны.
Настал победный 1945 год. Народы всей земли потребовали осудить зачинщиков минувшей мировой войны, навечно заклеймить и сам акт агрессии как преступление против человечества. В Нюрнберге состоялся процесс над главными нацистскими преступниками, в Токио — процесс по делу главных японских военных преступников. В Токио вместе с другими свидетелями были вызваны из СССР два пограничника, двое из тех, кто первыми с оружием в руках встретил нападение захватчиков у озера Хасан.
Американской защите не удалось обелить поджигателей войны на Дальнем Востоке — неопровержимые свидетельства участников боя у озера Хасан были учтены трибуналом.
Как же были счастливы Иван и Гильфан, сидя рядышком в самолете! В нашем самолете, с красными звездами. Наконец-таки они летели домой! Однако над Японским морем разыгрался ураган. Когда до родного берега оставалось всего около полусотни миль, самолет тряхнуло с чудовищной силой, и он, потеряв управление, рухнул в штормящее море…
Но по-прежнему рядом их имена — «Гильфан Батаршин» и «Иван Чернопятко». На бортах двух белоснежных океанских судов. В Находке — порту приписки. Или в дальних морях. Рыбаки-дальневосточники назвали именами героев-пограничников два больших траулера. Команды судов вместе выходят на путину, ловят рыбу, соревнуются.
И когда дозорные с берега, с палубы сторожевика или с борта вертолета узнают эти белоснежные корабли, пограничники говорят уважительно:
— Наши службу несут.
Владимир Беляев. Первый контрудар на Сане
Мы сидим недалеко от Перемышля — города тысячелетней давности, возле советско-польской границы, с подполковником пограничных войск Александром Тарасенковым. На висках у Тарасенкова густо пробивается седина. Его сухощавое лицо прорезывают морщинки. Четыре ордена Красной Звезды и боевые медали украшают грудь офицера: войну он прошел честно, не щадя ни сил, ни своей крови. Боевой путь Александра Тарасенкова начинался как раз на узких улицах Перемышля, где накануне Великой Отечественной войны он служил политруком пограничной комендатуры, расположенной в самом центре города, на набережной Сана, откуда открывался вид на Засанье, оккупированное гитлеровскими войсками.
Вечером 21 июня Александр Тарасенков сдал дежурство по комендатуре и вышел на улицу.
Идя по набережной к себе домой, политрук заметил в толпе гуляющих на противоположном, немецком берегу Сана двух гитлеровских военных с генеральскими погонами. Они шли по Кляшторной улице к Сану и повернули направо, к набережной Костюшко. С высоко поднятыми подбородками, лениво размахивая стеками, они смотрели из-под лакированных козырьков фуражек поверх встречных прохожих, и те, зная, что с оккупантами шутить опасно, давали им дорогу.
У разрушенного гужевого моста военные остановились, и тот, что был ростом повыше, оглянувшись вокруг, стал объяснять что-то своему спутнику, указывая стеком на советскую сторону. Но вдруг второй, что пониже, встретился взглядом с Тарасенковым. Немец тронул за локоть своего высокого спутника, и они пошли дальше, мимо разрушенного моста, все тем же ленивым, прогулочным шагом…
Много раз впоследствии вспоминал Тарасенков эту откровенную, нахальную генеральскую рекогносцировку накануне вторжения. Принимая под свое «командование» плененных в Сталинграде генералов армии фельдмаршала Паулюса, Тарасенков долго всматривался в лицо каждого и был почти уверен, что среди них могли оказаться и те, которые вечером перед началом войны цинично прикидывали, где бы лучше переправить через Сан части первого удара…
В тот же вечер Тарасенков встретил старшего лейтенанта Поливоду. Все пограничники любили этого веселого, общительного командира с волевым загорелым лицом.
— Сдали дежурство, Александр Алексеевич? — спросил Поливода у Тарасенкова, крепко пожимая руку политрука.
— Умаялся, — признался Тарасенков. — Пришлось выдержать женский штурм.
— Какой такой «женский штурм»? — не понял Поливода.
— Да на завтра назначен слет женщин всего отряда. Пока разместили всех, пока накормили — хлопот было. А мужья по-холостяцки день отдыха завтра проведут…
— Так, может, мы на рыбалку сходим? — оживился Поливода. — Артель подбирается хорошая…
Давний любитель рыбной ловли, Тарасенков охотно принял предложение Поливоды.
С мыслью о рыбной ловле Тарасенков поднялся в свою квартиру и распахнул окно.
Погода стояла хорошая, предстоящий день обещал быть безоблачным.
Как и большинство командиров, Тарасенков жил на набережной. Два окна его квартиры выходили прямо на Сан. Из этих окон просматривалось почти все Засанье — третья часть Перемышля, занятая гитлеровцами. Справа Засанье упиралось в Винную гору. Еще правее, огибая гору с севера, уходило на Краков ровное шоссе. То и дело, поглаживая лучами света стены домов, мчались вдоль границы на Краков и обратно военные машины.
Из рассказа польского историка Яна Рожанского [4]Капитан Биркляйн — шеф ортскомендагуры в «Дойч-Пшемысль», разместившейся в казармах прежнего 38-го пехотного полка, сидел за рабочим столом своего кабинета. У него было пресквернейшее настроение. Прошло всего два дня, как он вернулся из Тарнова, куда ездил на совещание к начальнику группы армий «Юг» фон Рундштедту. На совещании обсуждался план «Барбаросса». Час назад капитан получил телефонограмму, что по этому же вопросу в Перемышль прибывает группа штабных офицеров с целью на месте уточнить некоторые детали.
Одноэтажный домик по улице Красинского, в котором располагалась служба военной разведки «абвера», был известен немногим офицерам вермахта, собиравшимся здесь по вечерам. Они были в военной форме, но чуть ли не всегда без знаков различия. Бывали здесь и штатские лица. Сохранение тайны места расположения службы абвера обеспечивало стоящее напротив здание гестапо. Его старался обойти стороной каждый житель города. Тут-то и состоялось очередное совещание, касающееся кампании «Барбаросса».
В кабинете с затемненными окнами, за столом, заваленным многочисленными картами и эскизами, сидели пять офицеров. На совещании присутствовали также трое мужчин в гражданской одежде. Один из офицеров (это был майор) докладывал:
— Согласно приказу шефа отдела абвер-II генерала Лахаузена, мы должны перед назначенным часом усилить акции саботажа и диверсий на стороне противника, чтобы окончательно дезорганизовать его. Я имею точные указания, касающиеся Перемышля. Конкретнее — его железнодорожного моста, шоссейного и железнодорожного узлов. В директивах заострено внимание на величайшем значении путей, идущих на Львов и Винницу. Железнодорожный мост в Перемышле непременно должен быть захвачен неповрежденным. Для этого к определенному времени будет подан бронепоезд, который облегчит молниеносный захват моста. Для поддержания выполнения этой операции сформирован батальон диверсионной дивизии «Бранденбург-800», часть которого выступит в форме солдат Красной Армии, Для совместных действий с ним выделяется и другой наш батальон — «Нахтигаль» под командованием старшего лейтенанта Херцнера.
4
{4} См.: Ян Рожанский. Первое поражение «Барбароссы». Авторизованный перевод Владимира Беляева и Казимира Чернятевича. — Подвиг, 1973, вып. 8, с. 54–65.