— Быстрее, Сисси! Сделай же что-нибудь! — кричит мне, заливаясь слезами, отчим. — Я не могу остаться — твоя бабушка скажет, что это я заставил ее наглотаться отравы.
Что да — то да, бабушка не упускает ни единой возможности повесить на него всех собак. Он ее «мальчик для битья». Ее козел отпущения. Ее плевательница. Ему она швыряет в голову все, что попадается под руку: стаканы с водой, бутылки «Квина», банки джема, палки, камни — и еще много чего другого. Отчим — ее излюбленная мишень. Что ж — у каждого своя! Она даже спит, положив рядом с кроватью кирпич. Бабушка как-то сказала мне, что если однажды он попробует войти в ее комнату, уж она его «приласкает» — кирпичиком и фонарем! Я так никогда и не видела этого пресловутого фонаря.
Я позвонила в «скорую» больницы Нотр-Дам. Не знаю, как и что делала. Ничего не помню. Мне иногда кажется, что все сделала за меня другая маленькая девочка. Белокурая — как я — девчушка улыбнулась мне, взяла за руку и помогла набрать номер. И говорила тоже она: Здравствуйте, это больница Нотр-Дам? Ага, хорошо. Мне нужна «скорая помощь», потому что моя мама только что выступила, как Мэрилин Монро. И у нее здорово получилось. Все аплодировали. Вот только она не хочет уходить со сцены. Так что давайте, пришлите поскорее машину или съемочную группу, потому что я хочу вернуться к телевизору. Я должна узнать, кто победил на элвисовском конкурсе. А потом эта девочка сказала мне: Пойдем, посмотрим, кто выиграл. И мы пошли смотреть телек.
Я слышала, как открылась и закрылась дверь. Вошли всякие разные люди. Полицейские, детективы, спасатели, врачи. По-моему, в нашем доме никогда не собиралось столько народу. Было здорово похоже на Новый год у моего дяди Мишеля. Вот только праздник это не напоминало, никто не улыбался, у всех были жутко мрачные лица, так что это был печальный праздник. Я не пошла в мамину комнату. Нет. Я осталась у телевизора — досматривать «Зануд». Один полицейский подошел, начал мне что-то говорить, но я не поняла ни слова. Он положил руку мне на голову и улыбнулся. Я видела только его зубы. Один — спереди — был сломан. Мне ужасно хотелось стать крошечной, запрыгнуть ему в рот — прямо на язык — в надежде, что он меня проглотит.
Чей-то голос произнес: Ее дядя посидит с ней. Кажется, это сказала бабушка. Как вышло, что она оказалась дома? Она же ушла за покупками! Надолго. На полдня. Моя бабушка, она как Бог. Она вездесуща. Вот только мужчин ненавидит, говорит, все они — негодяи и думают только о себе: бьют жен, пьют, как скоты, делают детей с кем ни попадя и проигрывают все деньги. Когда я подрасту, поспорю с бабушкой. Поженюсь со всеми мужиками на свете — пусть усрется. Она ведь меня достает каждое утро своими «Мюслями Бран». Ешь, говорит, желудок будет хорошо работать. Мир вывернулся наизнанку, все пошло наперекосяк, но я какаю каждое утро, в одно и то же время — как из пушки. Ну и чем мне это помогает?
В мгновение ока дом опустел — как будто воду в сортире спустили. Маму положили на носилки, и все отправились с ней в больницу. Да уж, пуп Земли! А меня оставили одну. Я не знаю, кто победил на конкурсе двойников Элвиса. Не знаю, умерла моя мать или нет. Не знаю, что со мной будет. Экран телевизора темный, я его выключила. В квартире тихо. Только у меня в животе бурчит. Я голодна — но есть не буду. Во-первых, некому приготовить мне обед, а во-вторых, живот у меня и так переполнен. Внутри меня поселилась пустота. Она на страшной скорости ввинчивается в каждую мою клеточку — быстрее «Тысячелетнего сокола»[2] из «Звездных войн». Я лежу на полу в гостиной, пол холодный, и спина у меня заледенела. Я не встану. Не хочу шевелиться. Пустота такая тяжелая.