Тамар, стоя перед зеркалом, поправила волосы, полюбовалась собой. Открыла сумочку, достала помаду, подкрасила слегка губы, хотя Тараш не раз говорил ей: «Не крась губы, это не подобает грузинке».
И когда снова села на мягкий диван, странным показалось ей, что она сидит здесь, что сейчас войдет Тараш и они останутся одни в этом маленьком купе.
Чтобы рассеять свое смущение, подняла стекло, стала любоваться горной грядой, венчавшей все еще зеленую равнину.
Тараш вернулся.
Несколько минут, что он отсутствовал, показались Тамар долгими. «Не заходил ли он к Каролине?» — мелькнуло у нее в голове, и она испытующе спросила!
— Как Татия, все капризничает?
— Они, должно быть, спят, их купе заперто, — ответил Тараш, садясь рядом с ней.
Поезд остановился. Снова послышались крики ребят:
— Кукуруза, кукуруза! Виноград, виноград, виноград!
Тайной радостью наполнялось сердце Тараша. Это щедрая Грузия устами ребятишек возвещала об изобилии своего благодатного урожая!
Они видели, как прямо против них, на холмистых полях, крестьяне чистили кукурузные початки; в виноградниках мужчины босыми ногами давили виноград, и молодое, пенящееся вино выпирало из чанов и кувшинов.
Совсем близко видели они хижины с узорчатыми резными балконами, рокочущие мельницы, старинные ворота, плетеные кукурузники на сваях.
Между вагонами, около лотков и навесов, шмыгали ребятишки и наперебой кричали:
— Виноград, виноград, виноград!
Тараш любовался профилем Тамар, с увлечением разглядывавшей окружающее.
Почему-то вспомнилась десятилетняя девочка с косичками. Только у теперешней Тамар всегда какая-то затаенная грусть во взгляде, в движениях, в голосе, в очертании плеч.
Его охватило желание проникнуть в тайную печаль этой девушки. В памяти мелькнула газетная заметка о том, что кто-то изобрел аппарат для разгадывания мыслей. И страстно захотелось иметь этот аппарат.
Он обнял ее, приник лицом к ее волосам, вдыхая их аромат.
Тамар продолжала смотреть в окно, не оборачиваясь.
Его удивило, что она не уклоняется от ласки.
Повернул к себе ее лицо, посмотрел ей в глаза.
Тамар молчала, ни один мускул не дрожал на ее бледном лице. Две тяжелые косы обвили ее голову. Тарашу вспомнилось виденное в Лондоне индийское божество с бесстрастным лицом, мраморный идол с кольцами змей вокруг головы и шеи.
Спокойно было в эту минуту лицо Тамар. Спокойно, но не покорно. Бледная, она казалась готовой к любому испытанию.
Глядя на эту надменную девушку, Тараш загорелся. Наклонившись, прижался губами к ее шее.
Ток пробежал по телу Тамар.
Она посмотрела ему прямо в глаза, как бы ожидая чего-то страшного, необыкновенного. Электрический свет еще больше усиливал бледность ее нежного лица.
Тараш чуть вздрогнул: в эту минуту Тамар была так похожа на Элен Ронсер.
— Что ты хочешь от меня, Тараш? — спросила она, и ее чуть припухшая верхняя губа задрожала.
— Любви твоей! — ответил он, сжимая ее плечи.
Но какими бессильными, будто обескровленными показались ему самому эти слова! И точно для того, чтобы помочь им, он стал покрывать поцелуями ее глаза, лоб, щеки. Потом жадно припал губами к уголкам ее рта, отененным пушком.
Тамар видела, как дрожали руки Тараша — его горячие длинные руки… И сама дрожала всем телом. Глаза ее задернуло влагой.
— Не упрекай меня! — прошептал Тараш и крепко прижал ее к груди.
Долго сидели они так. Тараш чувствовал на своем плече подбородок Тамар, потом около уха почувствовал влагу ее слез.
Тамар плакала беспомощными, детскими слезами. Куда исчезла надменность дочери Шервашидзе, холод мраморного идола?
Она сидела, опустив плечи, и казалась Тарашу такой слабой и беспомощной. Еще крепче прижал он ее к себе и опять целовал ее щеки и углы рта, отененные легким пушком, говорил ей тысячи ласковых слов, те, что тайно носил в сердце в продолжение многих годов.
— Пощади меня! — умоляла Тамар.
Так молила о пощаде белая лань своими огромными, беспомощными глазами.
— Виноград, виноград, виноград! — врывались крики ребятишек в потемневшее окно.
Тараш целовал разгоряченные щеки и губы Тамар.
Вдруг услышал запах мазута. Догадался, что поезд вошел в тоннель.
Не вставая, подтянулся рукой к подрамнику. Со стуком опустилось автоматическое окно.
Неожиданно потух свет.
Тамар отвела голову, но Тараш отыскал в темноте ее губы и припал к ним. И поцелуи их стали неистовы.
Оба почувствовали: в темную бездну преисподней мчала их колесница счастья…
До них донесся лязг рельсов: сигнал на середине тоннеля.
— Где мы, Мисоуст? — прошептала Тамар.
Вместо ответа Тараш нежно поцеловал ее в губы. Не хотелось думать ни о пространстве, ни о времени.
Поезд мчался в темноте, и обоим казалось, что этому не будет конца…
Солнечный луч блеснул в окне.
Тараш посмотрел на часы. Они показывали одиннадцать. Потянул шнур, поднял зеленую штору.
В купе ворвался яркий свет, какой бывает в Картли в ясную погоду.
Высокое фарфоровое небо открывалось над землей.
Тараш Эмхвари потянулся в блаженном упоении. Ему казалось, что он снова родился на свет.
Нежная синева небес ласкала его взор.
В окне мелькали ландшафты Картли стального цвета.
Стальные,
солнечные,
цвета моря,
широко раскинувшиеся голые хребты (точно облезлая спина буйвола, с которой вороны выщипали шерсть),
полуразрушенные крепостные башни.
Тараш встал. Тамар, одетая, вышла из умывальной. Свежий, яркий румянец играл на ее щеках. Обычная бледность бесследно исчезла.
Она показалась Тарашу прелестнее, чем вчера. Он поцеловал ее, и Тамар увидела в зеркале, что они похожи друг на друга, как брат и сестра.
Она смотрела на свое отражение с таким чувством, точно это была не она, а вторая Тамар Шервашидзе, начавшая свою жизнь здесь, в зеркале этого купе.
Тараш усадил ее в кресло, сел против нее. Заметив незастегнутую пуговицу на ее груди, бережно застегнул.
— Когда я приезжаю в Картли, — сказал он, — мне все кажется, будто из заколдованного царства малярии и тропических ливней я возвращаюсь домой.
Тамар поглядела в окно.
— Надо пойти к Каролине, — вдруг вспомнила она о невестке и племяннице.
Каролина не спала всю ночь. «Исчезновение» Тамар и Тараша сильно ее обеспокоило. Она спрашивала о них у проводника, но тот, предупрежденный Тарашем, отговорился незнанием.
Каролина прошлась по вагонам, заглянула в ресторан, наткнулась там на Шардина Алшибая, но ничего ему не сказала. Наконец примирилась с мыслью, что они, вероятно, отстали от поезда на одной из станций.
Когда в полдень Тамар и Тараш вошли в купе Каролины, она не стала их ни о чем расспрашивать. Казалось, ее гораздо больше интересовала высившаяся на горе крепость, мимо которой проходил поезд.
— Эта крепость, — сказал Тараш, — образец гармонического сочетания архитектуры с природой. Одна из самых высоких, только Тмогви и Муцо стоят на таких же крутых склонах. И так по всей Грузии: вдоль каждой реки в шахматном порядке расположена система крепостей. Они тянутся по Куре до турецкой границы; по Ингуру — вдоль всей Сванетии до Ценара; по Арагви — до Гвелети; от Мцхета — до истоков Пшавской Арагви и оттуда до Чечни вдоль реки Аргун. Через каждые двести метров — крепость.
Когда в старину из Чечни двигался неприятель, то на башне Муцо зажигали огонь или поднимали стрельбу. И тотчас же крепости, расположенные в шахматном порядке, одна за другой подхватывали боевую тревогу. Последний сигнал подавался из Тбилиси в Бебрисцихе.
После короткой паузы он с грустью добавил:
— Таким образом, этот несчастный народ всю свою энергию тратил на самозащиту.
Встал, подошел к Татии, потрепал ее по щеке. Каролина посмотрела ему в глаза. И в ее взоре промелькнул отсвет тревожно проведенной ночи.
— Wenn meine Tochter erwchsen wäre, würde ich sie schon vor ihrer Liebkosung hüten.
— Warum denn, gnädige Frau?
— Weil Sie durch die westliche Zivilisation verseucht sind.
— Wirklich? Obschon… mag sein.[31]
Тамар был неприятен этот разговор, ей стало грустно, и она вышла из купе.
31
— Если бы моя дочь была старше, я бы оберегла ее от вашей ласки.
— Отчего же, сударыня?
— Оттого что западная цивилизация вас развратила.
— Ну, что вы!.. Впрочем, возможно…