Мама вытряхивает все это себе на колени.
– Когда ты была еще совсем малюткой, я сшила его из всех сентиментальных воспоминаний жизни. – Она касается красного шелка. – Это я вырезала из бабушкиной наволочки. Оранжевый – из коврика в комнате общежития, где жил твой отец. «Огурцы» – лоскут моего платья для беременных, а муслин – от моей свадебной фаты. Ты с ним ела, спала под ним и, будь твоя воля, купалась бы тоже в нем. Когда тебе становилось страшно, ты пряталась под него… как будто считала, что становишься невидимой.
Я забыла свое одеяло. Я хочу домой. Я же ему говорила.
Нельзя, сказал он, но почему – не сказал.
– Я помню, – тихо говорю я.
Мне снова четыре. Я тяну к ней ручки, когда она вытаскивает меня из ванны. Держусь за нее, когда мы переходим дорогу. Я сжимаю это одеяльце в кулаке. За полчаса мама смогла дать мне то, чего отец не смог за всю жизнь: мое прошлое.
Я тянусь к одеялу в надежде, что оно не растеряло своей волшебной силы. В надежде, что мне достаточно прижаться к нему щекой, потереть глаза его краешком – и все будет хорошо уже к восходу солнца.
– Мамуля, – говорю я. Так я называла ее тогда.
Возможно, мы с мамой еще не узнали друг друга как следует, но кое-что общее у нас все же есть: каждая считала, что только она лишилась дорогого человека, а нас, как оказалось, всегда было две.
Странное все-таки чувство, когда воспоминания накатываются откуда ни возьмись. Кажется, будто сходишь с ума, не понимаешь, где же эта память пряталась столько лет. Пытаешься отбиться от них, потому что они перечат устоявшейся версии твоей жизни, но вдруг замечаешь один-единственный момент – и с легкостью отламываешь целый ломоть, и видишь свою жизнь такой, какая она есть, а именно последовательность событий, одно к другому, вплотную, с зазором, куда этот момент и войдет.
Я столько всего хочу узнать, у меня накопилось так много вопросов.
Когда я возвращаюсь в трейлер, Фиц обмахивается телефонным справочником, а Софи уже спит на диване.
– Как все прошло? – спрашивает он.
Я успела обдумать, что скажу ему – и, если уж на то пошло, Эрику. Скрывать мне, конечно, нечего, но не хочется обсуждать хрупкий мост, возведенный между мамой и мной, я боюсь его разрушить.
– Она оказалась не такой, как я представляла, – осторожно говорю я. – Но все прошло не так плохо, как я боялась.
– И какая же она?
– Моложе отца. Мексиканка. Выросла в Мексике.
Фиц хохочет.
– А ты еще завалила экзамен по испанскому!
– Замолчи.
– Она была рада тебе?
– Да.
Он неуверенно улыбается.
– А ты ей?
– Странное дело – не знать ничего о родной матери… Но в каком-то смысле это и нормально: она ведь тоже обо мне ничего не знает. Равновесие нарушил только мой отец. Он знал все, но ничего не говорил.
– Дедушка рассказывает все мне, – говорит Софи, и мы оба оборачиваемся на голос. Она сидит на диване с заспанным личиком. – Он уже вернулся?
Я присаживаюсь рядом и беру ее на колени. Мне в жизни так часто хотелось обнять ее: после особо слезливого фильма, или когда чудом удавалось избежать аварии под градом, или когда я просто смотрела, как она засыпает. Я не могла побороть в себе это желание. Каково бы мне пришлось, если бы ее у меня отобрали?
– И что же дедушка тебе рассказывал?
– Что он купил в супермаркете дешевый виноград, хотя сказал тебе, что купил настоящий.[18] И что это он положил твою белую блузку в стиральную машину, а она порозовела. Даже и не знаю, поместится ли дедушка тут со всеми нами.
Я смотрю на Фица.
– Дедушка не будет здесь жить, – говорю я Софи. – Помнишь, к нам на днях приходила полиция?
– Ты сказала, что они просто играют.
– Оказалось, это не просто игра, Соф. Дедушка совершил большую ошибку и причинил боль многим людям. И из-за этого ему придется… Он останется в…
Я не могу подобрать нужных слов.
Фиц опускается на колени возле нас.
– Помнишь, как ты бросила теннисный мячик в гостиную и разбила окно? Тебя тогда наказали. – Софи кивает. – Так вот, дедушка сейчас в таком месте, куда отправляют провинившихся взрослых. Такое у них наказание.
– Он разбил окно? – Софи вопросительно смотрит на меня.
«Нет, – про себя отвечаю я. – Только мое сердце».
– Он нарушил закон, – говорит за меня Фиц. – И поэтому ему придется побыть в тюрьме, пока судья не отпустит его.
Софи обдумывает услышанное.
– В тюрьму сажают плохих людей. Им надевают наручники.
– Наручников он не носит. И он не плохой человек, – говорю я.
– Так как же он провинился?
– Он забрал маленькую девочку и увез ее далеко от дома.
– Разве мама не говорила ей, что нельзя разговаривать с незнакомцами?
Как я должна объяснить Софи, что порой опасность представляют не незнакомцы, а люди, которых мы больше всего любим?
– Это было давным-давно, – говорю я. – И эта маленькая девочка – я.
– Но он же был твоим папой, да? – Софи непонимающе мотает головой. – А папы могут возить своих детей куда угодно.
– Не всегда. – У меня в горле как будто сжимается кулак. – Я не могла видеть свою маму много лет. И очень по ней скучала.
– А почему ты не сказала ему, что хочешь домой?
Слишком сложно объяснить все это Софи. Она не поймет если я начну рассказывать, что он всем лгал и придумал для нас другие имена. Что люди, которых мы любим, не воскресают. Что я не могла попроситься домой, поскольку не знала, что пропала.
Теперь-то я знаю.
По пути в тюрьму Мэдисон-Стрит я думаю, будет ли Софи помнить об этой поездке в Феникс, когда вырастет. Сможет ли оживить в памяти колючки кактуса, похожие на волоски на женских ногах? Вспомнит ли свою бабушку? Не забудет ли своего деда, спрятанного в тюрьму?
На самом деле ей не придется все это помнить.
И за это отвечаю лично я. По большому счету, что обязаны делать родители, если не поднимать оброненные их детьми предметы – сорванную одежку, упавшие сандалики, детали конструкторов, ностальгические нотки – и возвращать их владельцам в урочный час?
Кто такой родитель, если не человек, который защитит тебя и наверняка расскажет всю правду?
Я мечусь по тесной комнатушке, пока туда не вводят отца. Не в силах смотреть ему в глаза, я сосредотачиваюсь на порезе на его лице. Как будто кто-то провел рыбацким крючком ему по щеке. Я беру трубку.
– Кто тебя ранил?
– Да ерунда… – Он с напускной беспечностью касается щеки. – Я не думал, что ты так рано вернешься.
– Я тоже не думала. Прости, что пропустила твое слушание. Отец пожимает плечами.
– У меня таких будет еще достаточно. А Эрик сказал мне правду? Ты действительно просила, чтобы я не признавал своей вины?
– Я люблю тебя, – говорю я, и глаза мои увлажняются. – Я хочу, чтобы ты поскорее отсюда вышел.
Он подается вперед, к разделяющему нас стеклу.
– Именно поэтому я вынужден был сбежать с тобою, Ди.
– Понимаешь, я бы и рада в это поверить… Но сегодня я встречалась с мамой.
Я вижу, как стремительно бледнеет его лицо.
– И как она?
– Ну… она же, можно сказать, чужой мне человек.
Он упирается ладонями в стекло.
– Делия…
– В смысле, Бетани?
Между нами по проводу словно пробегает электрический ток. Мы умолкаем.
– Ты действительно недовольна своей жизнью? – строго спрашивает отец.
– Я не знаю. Я понятия не имею, как прожила бы ее, если бы меня воспитывала мама. – Не дождавшись ответа, я продолжаю: – Ты знал, что она сберегла мое детское одеяльце? То, лоскутное. То, за которым я хотела вернуться, когда мы уехали, но ты мне не позволил. Ты знал, что она до сих пор празднует мой настоящий день рождения? Даже я этого не делала!
Отец тяжело опускается на табурет.
– Может, я чего-то не понимаю, так объясни мне! – Голос у меня становится слишком высоким и тонким. – Потому что женщина, с которой я только что говорила, так же, как и я, сожалеет об упущенных двадцати восьми годах!
18
В американских магазинах генетически модифицированные продукты стоят гораздо дешевле органических.