Едва ли многое из этой тирады понял Тымкар. Но слово «бить», подкрепленное злым взглядом, он понял…
— Каттам меркычкин![24] — глухим голосом выдавил он чукотское ругательство и, повернувшись, зашагал к своей землянке.
Вокруг стало еще тише. Сипкалюк, широко открыв глаза, испуганно смотрела вслед мужу.
— Что это значит? — на лбу Роузена опять выступила испарина.
Миссионер не знал чукотского языка.
Между тем Тымкар подошел к своей землянке и остервенело принялся ее разрушать, сбрасывая с кровли куски дерна. Пыль поднялась вокруг его жилища.
— Как видно, он решил переселиться, мистер Роузен.
— Отлично! Тогда я уверен в успехе. Но почему он не взял деньги?
Растерянные эскимосы искоса поглядывали на корабль. Они поняли ругательство Тымкара и вспомнили, как поступил почти при таких же обстоятельствах чернобородый янки, с которым они отказались торговать.
— Ну, в путь! Переведите им, что на обратном пути мы проверим, и, если они еще окажутся здесь, мы погрузим их в трюм фрегата вместе с их кожаными кораблями, собаками и прочей дрянью.
Через несколько минут фрегат выбрал якорь и взял курс к мысу Дежнева.
Эскимосы наблюдали, как Тымкар разваливал свое жилище.
— Тыкос! — крикнул он сыну. — Собери собак. Мы станем жить в Уэноме.
«Вот так здорово! Так он уплывает подальше от Аляски? А как же мы?»
Сипкалюк, обрадованная, что не плыть ей в ненавистный Ном, бросилась к мужу, но тот отстранил ее.
— Тыкос, готовь байдару!
Девушка в зеленой камлейке побледнела: Тыкос, с которым еще утром они бегали по острову, уплывает…
Среди эскимосов заметна была полная растерянность: все уходят… Тымкар, Тагьек…
Подошел старый Емрытагин.
— У тебя в голове верные думы, — оказал он громко Тымкару. — Иди туда. Там твоя родина, — на глазах старика показались слезы. Любил он Тымкара: столько лет вместе прожили! Вместе трудились, голодали, мерзли. — Ты иди. А мы останемся. Здесь родились, здесь должны и жить. А когда увидим корабль американов, погрузимся в байдары и уйдем во льды. Посмотрят они, подумают — послушали их… Тогда вернемся в свои жилища. Так думаю я.
Решение мудрого Емрытагина ободрило эскимосов. В конце концов Тымкар — чукча, Тагьек — не охотник. А зачем и куда поплывут все они? Да и кто же может поверить этим американам? Нет, никуда не надо трогаться со своего острова…
Солнце уже описало полный круг и теперь пыталось вновь вырваться из туч у горизонта. В проливе шли льды.
Островитяне не спали. Они стаскивали на берег небогатое имущество. Вдали плакала девушка в зеленой камлейке.
Все смешалось в душе Тьшкара. Картины прожитой жизни, яркие, сильные, быстро сменялись одна другой, и какой-то внутренний голос, еще неведомый ему самому, властно звал его к новым поискам счастья: «Вперед, Тымкар, спеши, Тымкар!» Он смотрел на островитян, но не видел их. Как быстро пробегала перед ним сейчас вся его жизнь! И все настойчивее звучало:
«Вперед, Тымкар! Спеши, Тымкар! Твое счастье там, в родном селении. Там начинается, сказал таньг-большевик, новая жизнь!»
Все население острова загружало байдары домашним скарбом. На высоком берегу стоял наблюдатель.
Тымкар и Тагьек уже готовы к отплытию: им некого и незачем ждать. Вот они отталкиваются от берега, Тыкос поднимает парус из шкур, и байдары расходятся в разные стороны.
— Прощай, Тымкар!
— Прощай, Тагьек!
— Прощайте! — слышатся с берега голоса.
Байдары входят в ледяные каналы с подвижными берегами.
Из скопившихся у горизонта черных туч вырывается в небо яркое солнце.
Глава 41
ВЛАСТЬ КОЧАКА
Тымкар и сам едва ли отдавал себе отчет, что именно побудило его принять неожиданное решение. В самом деле, ведь не могла же болтовня этих двух американцев оказать такое влияние на образ его мыслей и поступки! А между тем вот он уже плывет к родным берегам.
Не каждому человеку дано на протяжении всей жизни сохранить бодрость душевных сил, неугасшее пламя юности. Даже незаурядная личность, потратив много сил на достижение какой-нибудь цели и не достигнув ее, порой надолго утрачивает черты индивидуальности.
И только время или какой-либо внешний толчок вдруг выводит ее из состояния чуть ли не полного безразличия, искра протеста воспламеняет давно тлевшую в сознании неудовлетворенность, в душе поднимается бунт, побуждая к новым попыткам осуществить свои чаяния и надежды — если уж не для себя, когда оказывается, что жизнь прожита, то для детей и потомков.