Тымкар стоял на носу шхуны и вглядывался в толпу встречающих, пытаясь еще издали различить мать, старика-отца, брата, Таурунвуну.
— Ага, Кочак! — вдруг радостно воскликнул он, как будто при виде того было чему радоваться.
Уэномцев на берегу почему-то меньше, чем обычно в таких случаях. Среди них отлично видна огромная фигура Ройса; на нем меховая жилетка и болотные сапоги с высокими голенищами. Рядом с ним стоят Джонсон и Устюгов.
«Где же наши?» — спрашивал себя Тымкар. Он никого из родных не видел.
— Какомэй![9] — удивленно прошептал он и переступил с ноги на ногу, попав ступней между якорной цепью и кнехтом. Это на секунду отвлекло его. Он высвободил ногу, крепче сжав руками бортовые поручни, весь вытянулся вперед, но опять никого из родных не увидел.
— Какомэй! — повторил он, причем в голосе его почувствовались уже не только удивление, но и тревога.
«Где могут быть они?» — мысленно спрашивал себя Тымкар и не находил ответа. Он знал, что первую шхуну всегда встречают все. Тем не менее, среди уэномцев не было никого из родных — он видел теперь это совершенно ясно.
Наконец отдали якорь.
В числе первых Тымкар влез в шлюпку, все еще всматриваясь в толпу уэномцев.
— Тымкар! — послышались приглушенные голоса на берегу.
И уэномцы слегка расступились, опустили головы, как будто они были виновниками гибели родных Тымкара. Никому не хотелось быть вестником печальных событий.
Шлюпка приближалась. На ее носу стоял Тымкар, готовый выпрыгнуть на берег. Высокий, в тюленьих штанах, в потертой оленьей рубахе, с повисшей за спиной на ремешке шапкой. У ног вещевой мешок из некроеной шкуры нерпы. В глазах юноши застыл немой, но всем понятный вопрос: «Где, где же они?»
Прыгнув прямо в воду, поднимая брызги, Тымкар бежит на берег. Он бледен, ресницы его вздрагивают. Мгновение он стоит перед онемевшей толпой. Горло у него перехватило.
Чукчи потупили взгляды.
— Где? — смог только прохрипеть он, сердцем чуя какое-то несчастье.
Никто не откликнулся.
— Где? — чуть не шепотом, умоляюще обратился он к первому, кто оказался ближе.
Тот молчал.
В глазах Тымкара метнулся гнев. Выпустив из рук вещевой мешок, юноша шагнул, схватил за плечо стоящего рядом чукчу — своего сверстника Пеляйме.
— Где? — закричал он и впился пальцами в его плечи.
Прибрежные скалы эхом повторили вопрос.
Толпа шевельнулась. Из нее выдвинулся Кочак.
— Не гневи духа моря, Тымкар! — властно зазвучал голос шамана. — Мы ждем прихода моржей. Иди в свой шатер.
Казалось, можно было извлечь искру надежды из слов шамана, хотя он не ответил на вопрос Тымкара.
И, подчиняясь властности Кочака, забыв про вещевой мешок, озираясь, Тымкар заспешил к своей яранге.
Следом, не торопясь, шел Кочак.
Отвалив камень от входной двери, Тымкар переступил высокий порог, бросился к внутренней, меховой, палатке, упал на колени, подсунул голову под шкуру полога. Темнота. Тымкар выше поднял входную шкуру. Никого. Полог мертв. По стенам — зеленая плесень…
Руки ослабели, шкура полога опустилась Тымкару на шею. Какую-то долю минуты он так и оставался: голова — в пологе, ноги — во внешней части шатра. Затем на коленях он повернулся к выходу и тут же, у полога, опустился на землю.
В яранге появился Кочак.
Захваченный потоком своих мыслей, Тымкар вместо вопросов о матери, отце, брате, Тауруквуне зачем-то мысленно повторил недавние слова шамана: «Не гневи духа моря… Ждем прихода моржей…»
Кочак прищуренным глазом молча наблюдал за ним.
— Где мать, отец, люди нашего очага? — наконец едва выговорил Тымкар.
Кочак чего-то выжидал.
— Говори, Кочак! Почему молчишь? Где мать, где… Все где?
И Кочак рассказал. Все рассказал шаман Кочак. Всех назвал он, кто минувшей зимой прогневил духов… Разве могли не прогневаться духи, когда Унпенер сразу после смерти отца отправился на охоту? Все, все рассказал Кочак. Много и долго рассказывал шаман. И выходило, по его словам, что никто не виноват в смерти родных Тымкара: такова воля духов, которых гневить нельзя, тем более сейчас, когда они обещали Кочаку много моржей и Кочак сказал уже об этом чукчам.