Между прочим, на случай, если вы плохо меня слушали, – помните, как назвал меня мистер Пауэлл? Молодой художник. Спорить готов, что прозевали.
Вечером, пока мой брат не пришел спать, я работал над перьями, и это было не так просто, потому что стола у меня не было и я устроился на полу. И времени у меня тоже было немного, потому что брат мог заявиться наверх в любой момент – например, когда начнется реклама «Мальборо», – а тогда он увидел бы меня на полу и сказал: «Что это ты тут делаешь, а?» – и неважно, что я ответил бы, поскольку он все равно разорвал бы мой лист в клочки и они очутились бы где-нибудь в канаве, как кепка Джо Пепитона. Так что мне надо было работать быстро.
Я начал с левого крыла и сообразил, что правильные тонкие линии получаются, если посильней наклонить карандаш. Я постарался вспомнить, как выглядят ряды перьев на крачке, как эти перья становятся крупнее ближе к концам крыльев, как они будто бы наклоняются немножко к телу и как налезают друг на дружку, почти перепутываются, над длинными хвостовыми перьями. Как перья становятся другими – более округлыми, – прежде чем вдруг перейти в заостренный хвост. Как перья на крыльях кажутся длинными и острыми, а перья на теле больше похожи на шепот.
Думаете, легко все это вспомнить?
А нарисовать, думаете, легко? Если вы так думаете, то здорово ошибаетесь.
Я испортил все левое крыло. По-моему, ряды я наметил правильно, а вот черточки для отдельных перьев нарисовал то ли слишком близко друг к другу, то ли еще как-то не так, и когда я загнул их снизу, все это стало похоже на каракули детсадовца, который учится писать шестерки. Нельзя было представить, как крылья с такими перьями рассекают воздух.
Потом я попробовал справиться с перьями на теле, и они вышли более или менее сносно. Тут надо нажимать на карандаш еле-еле, совсем слабенько. Издалека-то они выглядели нормально, только вот чем ближе, тем хуже.
Я взялся за правое крыло, и поначалу казалось, что его я тоже запорю. И я вдруг понял: не надо рисовать каждое перышко! Не надо! Спорим, что вы об этом и не подумали?
Так что вместо нижних рядов самых больших перьев я нарисовал всего-навсего несколько линий и загнул их – и, по-моему, оказалось то, что нужно! Теперь я мог представить, как эти перья скользят по воздуху. Запросто.
Я посмотрел на перья и скатал лист, чтобы спрятать его под кроватью, а потом снова раскатал, чтобы еще раз взглянуть на перья, и наконец опять скатал и спрятал под кроватью. Потом выключил свет, и улегся, заложив руки за голову – на одной так и остался мазок от карандаша, – и стал смотреть в окно. Летнее небо еще не до конца потухло, и птицы перед тем, как уснуть, развели страшную суету. Несколько звездочек уже зажглись.
Я не мог удержаться от улыбки. Просто не мог. Может, с вами такое бывает каждый день, но я думаю, это был первый раз, когда мне не терпелось показать что-то, сделанное моими руками, тому, кому было не наплевать, причем этот человек не был моей матерью. Знаете, что при этом чувствуешь?
Вот почему я ходил в Мэрисвилльскую бесплатную публичную библиотеку каждую субботу почти весь август и начало сентября.
Только не подумайте, что книжки читать.
Сентябрь.
Средняя школа имени Вашингтона Ирвинга[2].
Первый понедельник сентября был Днем знакомства всех новичков, поступивших в Школу имени Вашингтона Ирвинга, – то есть целой кучи семиклассников, которые прожили в своем тупом Мэрисвилле, наверное, всю свою дурацкую жизнь, и одного-единственного восьмиклассника, который переехал сюда этим летом.
Меня.
Просто блеск.
Вечером я пошел туда с матерью – она оделась во все самое лучшее, как на мессу, и держала меня за руку, пока мы не подошли так близко, что нас уже могли увидеть. Средняя школа имени Вашингтона Ирвинга выглядела так, как будто ее построили те же люди, которые построили Мэрисвилльскую бесплатную публичную библиотеку. Шесть ступенек – в точности как там – и колонны с обеих сторон от дверей, а внутри гулкие мраморные полы, от которых тянет холодком. Мы собрались в актовом зале. Казалось, все ученики отлично знают друг друга – наверное, потому, что все они с самого первого класса ходили в одну и ту же начальную школу. Даже матери, одетые так, что моя не могла тягаться по этой части ни с кем из них, – и те, похоже, были знакомы друг с другом целую вечность.
Мы сели отдельно от всех остальных. И сидели молча. Мать сняла шляпку и держала ее в руках. Перчатки она тоже сняла.