На самом деле, помимо оперы света во время ловли луфаря, в прибрежном ялы продолжилась иная, скрытая комедия. Нуран с Мюмтазом смеялись над этой комедией, а Тевфик-бей гневался, иногда серьезно, но в большинстве случаев наигранно, и жизнь продолжалась.
Так как пожилой человек с легкостью заставлял всех, кроме своей сестры, соглашаться со своими желаниями, то все привычки в доме довольно быстро изменились.
Прежде на этой прибрежной вилле текла жизнь, состоявшая из покоя, тактичных движений, таких, чтобы никого не побеспокоить. У Шюкрю-бея с Мукбиле-ханым не было никакой другой страсти в жизни, кроме выращивания цветов. Большая часть их времени проходила в цветочном саду и в оранжерее за домом.
Оставшееся время они заполняли тем, что, сидя за столом, перебирали семена, писали письма известным цветочным фирмам в Голландии, Италии, Англии и даже в Америке, отвечали на их послания и учили способам выращивания цветов тех соседей, кто перенял их привычки. Так как остальные три семьи квартиросъемщиков, живших с ними в другой части дома, за восемь-девять лет, прожитых вместе, приобрели те же самые привычки, то цветочный сад стал принадлежать почти всем.
Уже в начале лета с частыми появлениями Мюмтаза и Нуран привычки обитателей виллы изменились. Теперь никто не извинялся друг перед другом за невольно устроенный вечером шум и за то, что раскрыл ставни на окне своей комнаты раньше, чем в других комнатах; теперь, вместо долгой фразы с извинениями: «Простите, я, наверное, только что вас побеспокоил!» — слышались лишь общие вопросы о том, как идут дела. С появлением Тевфик-бея совершенно все стало вверх дном. По вечерам пожилой человек накрывал на веранде у воды стол с ракы. Окрестные рыбаки перестали проплывать мимо дома, не поговорив со стариком, а радио в доме стали включать, не спрашивая разрешения. Так что обитатели прибрежной виллы и их квартиросъемщики странным образом начали вести совершенно новую жизнь.
Иногда они ужинали в Канлыдже, иногда в трактире в Истинийе, а иногда брали что-то по мелочи с собой в лодку. Временами, по настоянию Тевфик-бея, они даже пили в лодке спиртное, как бывало на старинных вечеринках в честь полнолуния.
Когда Нуран уставала от рыбалки, она принималась напевать вместе с дядей песенку, которую он бормотал себе под нос, или какую-нибудь известную песню, и, увидев, что племянница ему подпевает, Тевфик-бей начинал петь громче, а ловля луфаря превращалась в музыкальное развлечение.
Все лодочники были друзьями старика. Они были пожилыми и помнили Нуран с детства. А молодая женщина и так со всеми дружила. Те, кто узнал от Мехмета, что они скоро поженятся, даже начали подыскивать для них в округе свободное ялы. Мюмтаз радовался этим планам, надеясь, что, возможно, они ускорят дело женитьбы, собирал адреса, чтобы поехать посмотреть какие-то виллы, когда осенью съедут арендаторы, и, чтобы мечты Нуран о меблированном домике с садом в Эмиргяне не были напрасными, говорил себе: «Хватит, пора остановиться. Я больше не могу сидеть целыми днями и думать обо всем этом».
— Нуран-ханым не станет отказываться от моря… Ведь ее отец очень любил море…
Шестидесятилетний лодочник, произнесший это, предлагал: «Вы хоть одну виллу выберите и поживите в ней… Увидите, как я буду вас кормить». Будь оно в его силах, этот человек весь Босфор преподнес бы к свадьбе племянницы Тевфик-бея.
Нуран и Мюмтаз обожали внимание со стороны этого простого человека. Иногда по вечерам он приходил к ним в лодку и принимался рассказывать истории о прежнем мире. В его рассказах чувствовался опыт прожитых лет.
Он многое получил, много повидал, много повеселился; много страдал в жизни. Но так как единственным, что он хорошо знал и любил, было море, то он считал себя несчастным всегда, когда находился вдали от него. Лодочник говорил: «Если я умру в здравом уме и ясной памяти, то пусть моей могилой станет море». И правда: стоило ему узнать от врачей, что после болезни, которую он перенес зимой, он не сможет больше выходить в море, однажды утром он втайне от всех спустился к берегу, сел в лодку и, привязав к ногам камень, бросился в воду. Мюмтаз, услышав об этой смерти, расстроился так, будто потерял близкого человека; но он также был рад, что старик не умер от чего-то простого и заурядного, не такого возвышенного, как его привязанность. В этой странной любви к морю Мюмтаз видел нечто схожее с его собственным характером и судьбой. Старик часто говорил: «Я привык к бедности, но к старости не привык». Его ровное, спокойное отношение к жизни сохранилось с тех пор, когда на четверть серебряного меджидийе[121] можно было что-нибудь купить, а чаевые иногда бывали в целую меджидийе или даже в одну золотую лиру. Когда он рассказывал о радостях жизни в прибрежной вилле у Румелийской крепости, о вечеринках в лунную ночь на берегу Золотого Рога, о модных обществах Бебека, то Мюмтазу с Нуран казалось, что они тоже как будто живут в тех самых днях.
121
Меджидийе — мелкая монета, бывшая в обращении в Османской империи до 1922 г.; 1 лира равнялась 5 меджидийе, 100 курушам и 4000 пара.