— Я уже взрослая. Куклы мне надоели. Теперь мне хочется играть с каким-нибудь животным — с кошкой или собакой.
Когда Мюмтаз сказал однажды, что, если ей захочется, он подарит ей щенка, она внезапно нахмурилась. Разве она может играть со щенком, которого подарит он? Это все равно что пустить в дом союзника своего главного врага. «Не хочу…» — нахмурилась она. Взрослые попытались приструнить ее: «Разве так говорят, деточка? Ну-ка, немедленно скажи „спасибо“». Девочка совершенно растерялась. Она чувствовала унижение от того, что ее ругают перед Мюмтазом. С дрожащими губами она пробормотала «спасибо» и убежала.
Если бы Мюмтаз в тот момент попросил разрешения удалиться и ушел, то, возможно, его жизнь сложилась бы совершенно по-другому. Но судьбе было угодно, чтобы он остался. По правде, он был не из тех, кто родился с инстинктом самосохранения. Любое случайное событие в жизни заставало его врасплох, делало его открытой для всех мишенью. На этот раз произошло то же самое. Он не смог оставить ни Нуран, ни Тевфик-бея. Его пригласили на ужин, и он должен был остаться.
Около восьми они сели ужинать, на столе стояла ракы. Дядя Нуран применил все свое искусство в деле распития анисовой водки. Даже Яшар, увидев стол, не удержался и решил пропустить пару-тройку стаканчиков, отложив в сторону заботы о здоровье. Вечер начинался прекрасно. Несмотря на непрекращавшиеся дожди, было жарко. Однако что-то втайне беспокоило Мюмтаза в тот приятный вечер под единственным фонарем в саду у граната, в неотвратимо опускавшейся тьме осеннего вечера. Почти все веселились. Казалось, даже Нуран позабыла о грусти, которая не отпускала ее уже несколько дней.
Появление у стола Фатьмы испортило все веселье. Она хныкала: «Пустите меня сюда, я не хочу есть дома одна». Через некоторое время ей перестало нравиться, что Нуран с Мюмтазом сидят друг напротив друга. К этим маленьким шалостям все давно привыкли, и никто не замечал их на фоне рассказа меддаха[123], в лице которого выступал Тевфик-бей. Во время третьего тоста Фатьма встала из-за стола и пошла в дом будто для того, чтобы взять какую-то забытую вещь, и больше за стол не вернулась. Она придумала себе развлечение у колодца и занялась чем-то средним между танцем и прыжками на одном месте. Она прыгала и тянула руки к молодому месяцу, словно пыталась поймать невидимый мяч. Лицо ее светилось непонятной радостью. Она улыбалась во весь рот. Все не отрываясь смотрели на нее. Под конец она начала слишком громко смеяться, а движения ее ускорились. Она то била себя по бокам на каждом повороте, то поднимала руки вверх и тянулась всем телом к месяцу.
Мюмтаз был поражен ритмом движений маленькой девочки и говорил: «Иди ко мне, увидишь, как я тебя научу!»
Он испытывал некую привязанность к Фатьме. Связано это было отчасти с тем, что Фатьма была дочерью Нуран, а отчасти с тем, что он понимал ее страдания. Он любил детей и в состоянии Фатьмы находил нечто, напоминавшее ему собственное детство. Хотя она была совсем маленькой и обстоятельства были совсем другими, в ее грусти и ревности было что-то, напоминавшее ему его детское одиночество. Он, конечно же, знал, что если бы в один прекрасный день начал ревновать Нуран, то стал бы очень похож на Фатьму и выглядел бы таким же своевольным, надутым и обидчивым, как она. Но в ту минуту, когда она с тоненькими ножками в коротком голубом платьице крутилась на месте в исступленной радости, словно была готова отправиться в дальние дали, невозможно было не привязаться к ней и не полюбить ее. Но Мюмтаза охватило странное беспокойство. Смех и ускорившиеся движения девочки очень напоминали истерический припадок, а ритмичные действия под конец были похожи на судороги. Должно быть, это заметили окружающие, и поэтому все — бабушка Фатьмы, Нуран, все, кто был там, — начали кричать: «Перестань, Фатьма, упадешь…» Но чем громче они кричали, тем быстрее начала двигаться девочка. Наконец, Мюмтаз вскочил, чтобы предотвратить катастрофу, которая казалась неизбежной. Однако он опоздал. Фатьма уже лежала у колодца на земле. Когда Мюмтаз поднимал ее, к нему подошел Яшар. На теле девочки не было видно никаких ссадин. Лишь немного ободраны коленки. Недавний истерический смех превратился в исступленные рыдания, а тело было сильно напряжено.
Именно тогда произошло событие, которое, как оказалось, сильно повлияло в дальнейшем на Мюмтаза. Яшар, вместо того чтобы заняться ребенком, повернувшись к Мюмтазу, медленно, едва не шипя, как змея, сказал: «Оставьте девочку в покое. Достаточно уже того, что вы наделали… Вы что, собираетесь ее убить?»
123
Меддах — бродячий сказитель-импровизатор, представлявший традиционный для Османской Турции вид устного народного творчества.