Диван превратился в огромный корабль, раскачивающийся в море молитвы. Казалось, что все присутствующие шлют привет солнцу, которое отбрасывает свои последние лучи на знакомые им берега, на берега их собственных жизней. Мюмтаз смотрел на это солнце и на все, что их окружает, во время этой доселе не испытанной им трансперсонации. Ему стало страшно, будто ему предстоит навечно потерять Нуран, сидевшую на расстоянии двух шагов от него. Такова была сила порыва, идущего от нея, который готов был вот-вот разметать их по пространству. Все это было словно сон. И, как бывает в начале каждого сна, он оказал воздействие на самосознание, развеяв личность. В то же время по-настоящему рассеиванием назвать это было нельзя. По мере того как волнами разворачивалось полотно музыки, Мюмтаз понимал, чем являлся этот гений упадка. Ни в «Сегях-кяре» Абд аль-Кадира Мараги, ни в наате[141] Итри, ни в «Исфахан Бесте», которая также принадлежала Итри и которую однажды вечером он услышал дома у Ахмед-бея в его собственном исполнении, не было того леденящего чувства, как в этом айине, который сейчас звучал и который захватывал слушателей целиком. То были произведения, которые рассказывали о тех или иных духовных приключениях, которые, не теряясь ни от чего, искали Аллаха или собственный идеал, обладая своей собственной большой силой духа и прочной структурой. Они взлетали почти отвесно. Они работали на обоих планах, на тонком и на вещественном. Они никак не могли покинуть мир, от материи которого не могли оторваться. В них не было сомнения, не было тоски по любви. Это было все равно что лететь на двух разных ветрах.
На мгновение Мюмтазу показалось, что голос Тевфик-бея в состязании, в которое он вступил с неем Эмина Деде, сумел удержаться на одном из этих ветров, потому что «Ферахфеза», которую он пел в стиле старинного айина, очень сильно отличалась от всех прочих «Ферахфеза», в стиле, который этот композитор привил себе с любовью и болью. Эта мелодия даже была чуждой архитектуре дома, в котором ее пели. Может быть, текст на персидском, а может быть, сама традиция так изменила голос Тевфик-бея, который был Мюмтазу так хорошо знаком, и придала ему оттенки изразцов на стенах старинных сельджукских мечетей; отблески лампад, освещавших в этих мечетях путь наряду с молитвами; запахи растрескавшихся со временем досочек старинных подставок для Корана. Между тем как голосу нея и стилю его звучания было неведомо ни новое, ни старое, он как сущность стремился лишь за безвременным временем, то есть за человеком и его судьбой. Но и этим он не ограничивался. Потому что иногда к голосу нея и человека примешивался голос тамбурина-кудюма, шедший будто из глубин земли, словно пробуждение, полное забытья и забвения, стряхнувший с себя пепел тысячи снов, прошедший среди десятка цивилизаций. И эти пробуждения и обретения себя были вовсе не напрасными. Ведь в голосе кудюма постоянно звучал чарующий зов древних религий; и его ритмичность добавляла этому погружению в божественное радение порядок, свойственный грешной земле.
Первый салам закончился оборвавшимся на середине мотивом, напоминавшим сломанное крыло. Нуран поискала глазами Мюмтаза, и они посмотрели друг на друга так, будто совершенно незнакомы. Уже сейчас старинная музыка превратила их друг для друга в фантазию, которую узнает только тот, кто ее видит, как это бывает во сне. Мюмтаз подумал: «Как все это удивительно».
Эмин-бей послал Ихсану улыбку, такую, какой обычно обмениваются, пережив совместный нелегкий опыт, а потом Тевфик-бей, мило улыбнувшись, потянул ней ко рту.
На сей раз Тевфик-бей играл на нее гораздо тише, возможно, для того, чтобы не вступать в соревнование, которое испортит произведение, и превратил мелодию в вырезанный с большим искусством на драгоценном камне изящный рельеф, которым можно только любоваться. Вместе с этим в некоторых местах молитвы его голос внезапно расширялся и рос. Мюмтаз увидел в руках Нуран собственные четки, и увидел, что у края пропасти старинной музыки она замерла в ожидании, словно принесла некий обет; молодая женщина выглядела так, будто говорила: «Эй, бесконечность, сожги меня!»; по ее лицу было видно, что она так ушла в себя и так страдает, однако ее плечи держались, как всегда, прямо. Полностью сознавая, что она делает, и владея собой, она противостояла этому урагану вечности, словно золотой галеон — шторму.