По мере того как надвигалась ночь, Мюмтаз, казалось, чувствовал, что в воздухе еще веет зимой. Внезапно он съежился от странного озноба.
— Зимой Босфор красив совершенно иной красотой, — проговорил он. — В нем чувствуется поразительное одиночество…
— Вы же его не выносите.
— Не выношу. Чтобы выносить его, нужно либо пустить крепкие корни там, где живешь, либо вести очень бурную жизнь. То есть нужно пожить вдоволь. А я…
Он внезапно смолк; у него чуть не вырвалось: «А я все еще как ребенок. Да и что еще было в моей жизни, кроме многих грез и иллюзий; ты же не превратишься завтра в бесплотную мечту?»
— Знаете, что я люблю больше всего? Игру света на окнах прибрежных ялы, шторы которых не раскрывались с самого моего детства, за которыми никогда не горел свет. Лучи света, плывущие по шторам вместе с пароходом, которые меняются от окна к окну и иногда чертят огненные круги… Но теперь не пытайтесь их рассмотреть, раз уж вы их раньше не замечали. Постарайтесь увидеть их с подходящего места, с некоторого расстояния…
Мюмтаз удивлялся, как он до сих пор не обращал внимания на это. «Ведь и для меня эти лучи в какой-то степени ночная карта Босфора. А то, о чем вы сказали… Здесь все живут среди фантазий и грёз, иногда здесь можно счесть и самого себя сказкой…»
Мюмтаз будто смутился от той сентиментальности, в которую они погрузились вместе. После того как пароход проплыл Ускюдар, вечер, а затем и ночь полностью вступили в свои права. Большие букеты домов на холмах, резко очерченные уличными фонарями, в выделявшей их тьме выглядели более грубыми, более загадочными и более призрачными, чем на самом деле. Эту гармонию нарушали залитые огнями площади перед пристанями, сулившие жизнь, полную ярких впечатлений. Мимо проплыл старинный ялы, почти каждое окно которого было освещено, словно неизвестный предмет, долгое время пробывший в воде, от чего он, казалось, растерял четкость очертаний.
— Как там много людей… — проговорила Нуран.
В самом деле, из каждого окна выглядывало по несколько голов. Все тянулись друг из-за друга, пытаясь разглядеть пароход. Пароход прогудел.
— Пароходные гудки звучат еще по-зимнему.
Они оба говорили друг другу о том, что привлекало их внимание. Они были как маленькие дети. Они рассматривали все, что проплывало мимо, и говорили обо всем этом по очереди. Молодая женщина, указывая рукой на темное окно без ставней, произнесла: «Смотрите, как там отсвечивает вода… будто ткань с волнообразным отливом… Потом — круги… А вон еще, будто звезда растеклась в море… А вон вдалеке, по нашей стороне к этим отсветам примешивается отблеск фонарика рыбачьей лодки. Но самое красивое — эти круги… Геометрия света…»
Потом оба одновременно подняли головы, будто бы до того вместе склонялись над книгой, и посмотрели друг на друга. Оба улыбались.
— Я провожу вас домой, — предложил Мюмтаз.
— При условии, что вы уйдете, когда мы дойдем до угла моей улицы… Если не хотите, конечно, чтобы моя мать умерла от разрыва сердца.
Мюмтаз разозлился про себя. Надо же, мать… Аллах, сказал он себе, сколько препятствий. Молодая женщина, казалось, прочитала его мысли:
— Что бы ни происходило, нужно принимать жизнь такой, какая она есть. Невозможно быть свободным настолько, насколько хочется. Видите ли, я в своем возрасте все еще вынуждена давать отчет. Если бы матери было известно мое будущее, то она сошла бы с ума от любопытства. А сейчас ей постоянно представляется не меньше семидесяти различных несчастий, в которые должна каждый день попасть ее любимая дочь.
Внезапно она сменила тему:
— Скажите мне вот что: вы любите только старинную музыку?
— Нет, любую. Конечно, настолько, насколько я ее понимаю. Моя музыкальная память очень слаба, и музыкой я не занимался. А вы, наверное, ее очень любите!
— На меня не равняйтесь, — улыбнулась она. — У нас старинная музыка — семейное наследство. По отцу мы — мевлеви, по матери — бекташи[63]. Даже мой прадед по матери был сослан Махмудом Вторым в Монастир[64]. С давних времен у нас дома, когда я была маленькой, каждый вечер звучали фасылы, устраивались шумные праздники.
— Знаю, — сказал Мевлют. — Я когда-то видел вашу старую фотографию в облачении мевлеви. Вас фотографировали тайком от отца.
63
Мевлеви, бекташи — здесь приводятся наименования членов суфийских мистических орденов-тарикатов, популярных в Турции; об ордене мевлеви уже упоминалось выше. Суфизм, как было сказано выше, представляет собой духовно-мистическое направление в исламе. Различные ордена-тарикаты, возникшие в разное время в разных регионах мусульманского мира, имели свой устав, свои традиции, свой порядок подготовки послушников, свою манеру проведения мистических радений — «сема». Участницами некоторых тарикатов могли быть и женщины; в некоторых тарикатах для их адептов не возбранялось создание семьи, а также ведение дела. Тарикаты и в наши дни играют важную роль в социально-политической жизни современного мусульманского мира, в частности Турции, хотя сразу после установления республики Мустафа Кемаль Ататюрк официально запретил их деятельность, фактически они всегда продолжали существовать. Тарикат бекташи, упоминаемый в романе, был создан в XIII в. уроженцем г. Нишапур Хаджи Бекташем Вели. В османское время тарикат бекташи был тесно связан со знаменитым янычарским корпусом и почти утратил свое влияние после расформирования последнего в результате янычарского восстания 1826 г.
64
Монастир (Битола) — город в Македонии, один из центров компактного проживания турок-мусульман.