— Например?
— Например, Шейх Галип[69]… Он умирает в молодом возрасте, в самом расцвете сил. Он прошел такую подготовку в ордене, которая сама по себе является мудростью. Это обучение убило в нем очень много плохого, много вредных вещей. После этой подготовки у него уже не было в жизни ни утра, ни ночи. Все его действия — один спокойный вечер, отныне они состоят из игры лучей света, из преданности любимым занятиям. Или, например, Деде. У него около тысячи произведений. Мы смотрим на его жизнь; да, была какая-то жизнь. Однако она совершенно не важна.
— А разве само время не помогает им?
— Конечно, помогает. Но ведь эти люди — исключения, а исключения находятся как бы над эпохой. Можно сказать, что такой человек живет как бы над всеми условиями среды. Например, ни одному из нас не приходит в голову сделать мир лучше. А между тем вашему соседу Вани Эфенди[70] такое в голову пришло, и он принялся экспериментировать с покоем и благополучием людей. Его сразила безысходность… Тайну жизни первыми открыли те, кто сохранил преданность своей душе. А остальные, мне кажется, обманывают сами себя…
Мюмтаз огляделся по сторонам, будто ему хотелось прекратить этот путаный разговор, в который он вступил против собственной воли. Вечер уже затянул свой бескрайний фасыл. Все сазы света готовились сыграть прощальную песнь солнцу. Все вокруг стало сазом света. Даже лицо Нуран, даже ее рука, игравшая кофейной ложкой…
— Может быть, пойдем куда-нибудь? Что скажете?
— Куда например?
— В Бюйюкдере, в Истинийе…
Здесь день заканчивался. Между тем Мюмтазу не хотелось, чтобы он заканчивался. Может, где-то вдали продолжает светить солнце.
— Расскажите о том, что вы называете безысходностью.
— Безысходность — это разум смерти, или наша к ней подготовка… Ее многочисленные проявления в нашей жизни. Не знаю, как сказать, но ведь она давит на нас со всех сторон. Каждое действие, что бы за ним ни стояло, является ее следствием. Даже в такое время, в каком живем мы, у многих встречается страх, боязнь не обрасти коркой… Сначала мы отказываемся от того, что мы любим, потом обрастаем коркой. Например, я боюсь того, что стану как мой отец. Мне понятно — что бы я ни сделал, я все равно не спасусь от смерти, и это тоже своего рода страх. Но пусть смерть, по крайней мере, настигнет меня где-то в чужом краю, например в путешествии на край света. Или где-то в толпе, когда я буду распевать «Интернационал», или когда буду на перепутье…
В тот момент он сам испытывал легкий трепет. В окнах домов на противоположном берегу, отражаясь в волнах, сиял желтый свет. Он думал, что их спасает только этот свет. Если бы его здесь не было, они бы утонули в этой бездонной глубине, она погребла бы их в себе. Мюмтаз был в ту минуту действительно счастлив, и это благополучие толкало его на поступок. Старая западня сработала и здесь.
Нуран больше ни о чем не спрашивала. Она погрузилась в собственные мысли. Вечер захватил ее мысли и унес прочь. Свежий воздух ее утомил. То и дело один и тот же вопрос звучал у нее в голове: «Чем все это кончится?»
Лучше было забыть обо всем и ни о чем не думать. Она вкушала спокойствие, отдаваясь настоящему. А вот Иджляль размышляла. Иджляль вечер не захватил. Она никогда не задумывалась о подготовке к смерти. Она вела скромную аккуратную жизнь юной девушки, верной всему, что ее окружало. Ей предстояло бесконечное множество дней, и она одевала их в надежды, словно маленьких кукол. Она одевала всех их в ткани и украшения из любви, страсти, спокойной семейной жизни, часов работы и ожидания, и даже, если понадобится, усилий и дружбы. Она знала все их облики, но сами их лица не видела; их лица были обращены к той стене, что зовется будущим. Когда очередной день наступал, он оборачивался лицом к Иджляль, смотрел на нее, делал перед ней реверанс, медленно и без единой жалобы снимал с себя все разукрашенные платья, сияющие ткани, приговаривая: «Это не мое, а вон того, другого», указывал на кого-то вдали, а затем становился у нее за спиной в шеренгу с теми, кто был до него. Вот и этой весной все шло точно так же. Весна, которую она так ждала, по которой так скучала посреди зимы…
— Может, зайдем во дворец? Иджляль ведь просила, и коль скоро мы сюда пришли…
— В такой поздний час?
— Ну а почему бы нет? К тому же еще не совсем вечер… Здесь тихо и спокойно, по крайней мере, так кажется. Еще нет шести. Ну а потом, все, о чем мы говорили. Мне нелегко, я почти неделю никого не видел. Во мне столько всего накопилось.
69
Шейх Галип (1757–1798) — османский мистик, суфий ордена мевлеви, поэт и философ, автор великой суфийской поэмы «Красота и любовь».
70
Вани Эфенди — здесь упомянут османский мистик и мыслитель XVII в., который внезапно объявил традиционные суфийские ритуалы дервишеских орденов, в частности мевлеви, вероотступничеством. Поначалу добился возможности политического преследования своих оппонентов, но сам затем был сослан султаном как смутьян.