Под вечер они поехали в Бюйюкдере. Там поужинали в маленьком ресторанчике. То было тринадцатое число. Тем вечером они решили побродить при свете августовского месяца. Не успела луна показаться на небе, как явился Мехмед. Мюмтаз увидел, что у парня бледное лицо. Во всем его облике было что-то нервное. Мюмтаз знал, что Мехмед уже долгое время влюблен; кажется, его возлюбленная жила в Бюйюкдере. Так что случайность сама по себе ввела в их жизнь второй план, как в комедии Мольера. А если вспомнить об интрижке между подмастерьем в кофейне в Бояджикёе с Анахит, то план становился тройным. То была жизнь по законам человеческого общества, вне зависимости от того, что бы ты ни делал, в каких бы абсолютных и недостигаемых далях ни бродил. И вот перед ними был обычный человек, который мог полюбить, ничего не зная ни о Таби Мустафе-эфенди, ни о Деде, не испытывая восхищения ни перед Бодлером, ни перед Яхьей Кемалем.
Разница между двумя молодыми людьми заключалась в том, что Мюмтаз воспринимал свою возлюбленную сквозь призму горы абстракций. У него было так много Нуран: одна прогуливалась по пристани прибрежной виллы в Канлыдже в шортах или купальнике; другая в лодке сражалась с ветром и парусом; третья спала на солнце, лицом напоминая разрумянившийся персик, в недрах которого циркулирует живительный ароматный сок; четвертая плавала в море на спине, карабкалась в лодку, разговаривала, смеялась; пятая снимала гусениц с деревьев, — одним словом, этих двойников Нуран было множество, и все они вели за собой свои подобия из глубин веков в фантазии Мюмтаза.
Некоторые из двойников появлялись из мимолетных состояний молодой женщины, относящихся к каждому конкретному мгновению, подобно постоянным и меняющимся выражениям лица. А некоторые относились к личности Нуран, словно бы в ее существе таилось огромное наследие предков. Даже если бы не та фотография, на которой Нуран была запечатлена в облачении мевлеви, которую в свое время ему показала Иджляль, Мюмтаз все равно бы сравнивал Нуран, слушавшую пластинку, сидя на стуле и поджав под себя обе ноги, с образами далеких от нас восточных миниатюр.
Каждую минуту ее повседневной жизни у его возлюбленной было множество лиц, которые, часто в мучительной форме, заставляли его вновь и вновь переживать восхищение и удовольствие от обладания ею; ее вид, одежда, изменившееся от любви лицо, каждое мгновение напоминали ему всех тех, кто попал до нее в бессмертное зеркало искусства. Картина «Читающая девушка» Ренуара была живым отражением одного из этих лиц. Молодому человеку казалось, что некоторые минуты жизни его возлюбленной являются одним из вернейших воплощений искусства благодаря множеству сходств; таким сходством было, например, милое спокойствие ее лица; плавная линия ее закрытых глаз; маленький холмик на окончании ее подбородка; сладкая, насыщающая улыбка ее губ; ее волосы, внезапно начинавшие сиять, как золотые побеги, из-под платка из розового газа, напоминавшего букет роз и покрывавшего ее шею над черным платьем на фоне темно-зеленой земли под лучами солнца, светившего из-за холма, от которого ее волосы блестели, словно золотая руда. Восхищение ею и его фантазии о ней, ее сходство с полотнами Ренуара иногда уводили его еще дальше, и он находил в ее теле родство с полными жизни женскими телами на полотнах венецианских художников.
Однако тем вечером молодая женщина, стоя в позолоченной тьме, лившейся из открытого окна, в платье с широким декольте и с обнаженными руками, цвет которых напоминал о жарком солнце, и волосами, торопливо разделенными пробором, словно бы она только что вышла из хамама с морской водой, та женщина — олицетворение часов, отданных любовной неге, за которой так долго, с тысяча восемьсот девяностых годов, бегало множество поэтов и художников и которую, наконец, после многих попыток внезапно застал Ренуар, вовсе не была подобной тягучему меду, лившемуся из сот ежевечернего света в комнате с опущенными шторами. Сейчас Нуран своим лицом, наполовину сокрытым тьмой, строгим выражением лица, всей живостью и вниманием глаз, ставших центром притяжения на ее лице, скорее напоминала картину «Введение Марии во храм» кисти Доменико Гирландайо[113]; она держала левую руку на бедре, крохотный выступ ее височной кости и ямочка на подбородке подчеркивали нежную линию ее плеч, весь ее вид напоминал о великолепии того полудревнего мира, который вместе со всей ее сутью был обращен к прекрасному пейзажу, расстилавшемуся перед ней.
113
Доменико Гирландайо (1449–1494) — флорентийский художник эпохи Возрождения, глава художественной мастерской, в которой учился и служил в юности Микеланджело Буонаротти.