Неуклюжий здоровяк Липат Ухов мял в руках шапку.
— Твое слово, — обратился к нему Герасимов.
— А как все, так и я, — прогудел Липат.
Герасимов поглядел на Климку.
— Мальчонку-то бы оставить… — начал Иван Васильев.
— Не, я не останусь, я с вами, — выкрикнул Климка и покраснел. — С вами я, дядя Матвей!
Он обратил умоляющий взгляд на кормщика.
Герасимов подумал, помолчав. Куда его, сироту? Второй год уж он на лодье. Смышленый паренек, кашеварит исправно, к морю привык.
— Добро, пойдешь, — успокоил кормщик зуйка.
— А ты, Иван? — обернулся Герасимов к своему помощнику.
— А про меня будь в спокое, — ответил, ворочая правилом, Васильев. — Я за тобой.
Сумеречной белой ночью проплывали Архангельск. Климке не спалось. Он сидел на бочонке у накозья[38] и глазел по сторонам. Замерли у пристаней и на рейде десятки кораблей. Над частоколом высоких тонких мачт кружили чайки. Не видно было народу на обычно людной набережной. Дремал приземистый белокаменный Гостиный двор. Лишь одинокая лодка перевозчика встретилась на широкой речной глади против Архангельска, где Двина, прежде чем слиться с Белым морем, расходилась на множество рукавов-устьев.
Герасимов направил свою лодью в Березовое устье. Мимо поплыли луга, перелески молодых березок, болотистые поймы.
Недалеко от выхода в море сбросили парус, стали на якорь у острова Брандвахта. На берегу среди кустов виднелась изба, а рядом бревенчатая караульная вышка. На вышке топтался, поеживаясь от ночной прохлады, караульщик в армяке, наброшенном на плечи поверх шинели. Климка разглядел, как, завидев лодью, караульщик слез с вышки, зашел в избу. Вскоре оттуда, сутулясь, вышли четверо, сели в лодку, погребли к «Евлусу». Караульщик опять забрался наверх.
Митрофан бросил конец веревочной лесенки. На борт поднялись офицер-пограничник в треуголке, короткой накидке поверх мундира, с саблей на боку и смотритель таможни. Солдаты остались в лодке.
— Далече ль путь держим? — спросил, поздоровавшись, офицер.
— Чего везем? — поинтересовался смотритель.
— А вниз[39], в Норвегу, — отвечал Герасимов. — Зерновой товар у нас, рожь.
Он достал из-за пазухи бумаги, протянул офицеру и таможеннику. Те принялись внимательно изучать документы — корабельные, грузовые, пошлинные…
— К какому городу рожь-то? — поинтересовался смотритель.
— А к Тромсу, — ответил кормщик.
Досматривать трюм таможенник не стал. Будучи по долгу службы наблюдательным, он заметил на палубе несколько ржаных зернышек, застрявших в пазах. Но документы каждого судна, выходящего с хлебом, должны быть проверены тщательно. Вывоз морем хлебных грузов из России был в те годы запрещен и только в Норвегию был разрешен указом царя. Надзор за выполнением указа был возложен на караульную и таможенную службы.
Убедившись в исправности судовых и грузовых документов, офицер козырнул Герасимову и, подмигнув Климке, полез через борт в лодку, где уже ожидал его смотритель.
Митрофан выбрал из-за борта лесенку и пошел в поварню будить народ — подымать якорь, парус ставить.
3
Шесть дней бежал «Евлус» Белым морем. Немало судов встречалось на пути: и шхуны, и яхты, и лодьи, и гукары, и раньшины[40]. Одни торопились с промыслов в Архангельск, другие бежали к Соловкам или к Карельскому берегу.
У мыса Коровий Нос завидел Герасимов лодью встречную, судя по окраске, — кольскую. Подвернул к ней, сбросил парус. Подал знак на повстречание. То же сделали и на встречном судне.
Лодьи сблизились. Герасимов вгляделся, узнал знакомого кормщика Елисея Семенова.
— Откудова да куды бежите? — крикнул Герасимов.
— А от Колы на Керетски варницы[41], — донеслось со встречного судна.
— Како там, в Коле-то?
— Да слава богу, живы…
— Наших-то видал ли?
— Как не видать! Все по-здоровому. А вы-то аль не домой? — полюбопытствовал в свою очередь Елисей.
— Не, в Норвегу мы прямехонько, зерно везем.
На встречной лодье помолчали.
— Боязко топере бегать туда-то, — отозвался наконец Семенов.
— Дак што ж, на всяку-то беду страху не напасешься…
— Оно так, — согласился Елисей. — Гаврила Епифанов, слышь, с Груманту прибег. Сказывал, тамотко две наших лодьи пожгли пушками незнамо кто с большого корабля.
Теперь помолчал Герасимов, обдумывая услышанное.
39