— Кэптэн? — повторил он, ткнув пальцем в поднимавшегося на ноги Герасимова.
Мужики молчали. Офицер шагнул к ним, схватил за ухо Климку, выдернул его на середину палубы, стал тянуть за ухо вверх, повторяя свой вопрос. У мальчика потемнело в глазах, он зажмурился, но не издавал ни звука.
— Кэптэн, кэптэн! Не трожь токмо мальчонку, зверюга! — не выдержал Герасимов.
Офицер оттолкнул к мачте Климку, у которого от боли слезы выкатились из глаз, обернулся к Герасимову.
— Кэптэн? — переспросил он.
— Кэптэн, — ответил ему с вызовом Матвей, — дак што?
Офицер, размахнувшись, ткнул кормщика под дых. Герасимов охнул, согнулся. Еще сильнейший удар в челюсть — Матвей упал. Офицер что-то крикнул своим матросам. Они налетели на Матвея, на мужиков, начали заламывать им за спину руки, связывать веревками.
Трое матросов бросились вскрывать трюм. Отлетела парусина, загрохотали, падая на палубу, тяжелые крышки. Увидев в твориле мешки, офицер выхватил кортик и, наклонившись, пырнул верхний мешок. Посыпалось зерно.
Офицер велел закрыть трюм, убрал в ножны кортик, прошел к борту и, сложив рупором ладони, прокричал что-то на фрегат. Выслушал распоряжение с корабля.
Прислушался и Матвей.
— Кажись, гонить[50] лодью станут… до самой Англии, — с трудом шевеля разбитыми губами, выдавил он.
— Эк, ворюги, — прошептал удрученно Крюков. — А с нами-то што ж?
Митрофан пошевелился, пытаясь выдернуть из пут руки.
— А за армячок да на крючок — куды ж нас… — так же шепотом ответил он. — Аль палтусьев кормить. Плавать-то горазд али враз ко дну? — не унимался Митрофан, скосив на Игнатия глаз.
— Тьфу, балабол, — ответил тот.
Из поварни вылезали матросы с бельем, с одеждой поморов. Кто-то вытащил даже целый сундучок. Англичане увязывали вещи и швыряли их в шлюпку. На палубе валялось несколько поморских кошельков из нерпичьей кожи. Серебряные и медные монеты матросы рассовали себе по карманам. Климка увидел и свой вывернутый наизнанку, уже пустой кошелек.
Два матроса выволокли из казенки большой узел. Третий нес медную масляную лампу и коричневую граненую бутыль. Все трое были уже навеселе.
Офицер остановил матроса с бутылью и лампой, повернул его обратно. Тот нехотя повиновался. Вновь из казенки он вышел с настенным барометром. Офицер прикрикнул на захмелевшего подчиненного. Он снова исчез и вышел с пустыми руками, но с сильно оттопыренными карманами штанов. Англичане попрыгали в шлюпку.
Оставшиеся на лодье семеро матросов с офицером во главе отправились на нос, размотали бухту[51] смоленого троса, подали конец вниз, на подошедшую под накозье шлюпку.
Мужики внимательно наблюдали за действиями англичан. На фрегате приняли трос со шлюпки, обнесли им надстройку полуюта и закрепили. На лодье матросы намотали свой конец троса на ворот и тоже закрепили.
Сомнений быть не могло: лодью фрегат потянет за собой.
У Герасимова больно сжалось сердце. Что же это — прощай лодья, нажитая такими трудами, прощай мужики, а то и жизнь собственная прощай? А если и оставят в живых, увезут в Англию, там-то что? Навоз в неволе таскать или каменья тесать?
Матвей содрогнулся от этой мысли. «Уж лучше в пучину, чем в такую кручину», — подумал он с тоской.
Тем временем шлюпка вернулась. На лодью подняли семь деревянных матросских сундучков и большой кожаный баул. Затем вытащили две бочки и тяжелый мешок, поволокли их в кладовку.
Видать, припасы, догадались мужики.
Покончив с приемом груза, офицер подошел к плененным поморам. С презрительной усмешкой оглядел каждого. Подозвал своих матросов, ткнул пальцем в Митрофана и Кузьму, что-то приказал. Матросы отвязали обоих от мачты, погнали к борту и знаками велели лезть в шлюпку.
Митрофан заупирался, его оглушили ружьем и подхватив обмякшее тело, перевалили через борт.
— Прощайте, родные, — крикнул Кузьма.
— Храни вас бог! — отозвался Герасимов.
Кузьму тоже столкнули за борт в шлюпку, и она отошла к фрегату.
Фрегат распустил брамселя и бом-брамселя, они тут же «взяли» легкое дуновение воздуха. Вслед за трехмачтовой громадой двинулась и привязанная канатом лодья. Суда медленно, не поднимая даже бурунов перед штевнями, бесшумно поплыли в тумане.
К правилу офицер поставил одного из своих людей, сам спустился в казенку, куда перенесли и его баул. У двери казенки встал англичанин. Через некоторое время двое матросов отвязали от мачты Герасимова, подвели его к корме и подтолкнули к входу в казенку. Матвей спустился в бывшее свое жилище. Офицер сидел за его столом в расстегнутом жилете и что-то писал на листе бумаги. Шляпа и мундир валялись на постели, покрытой клетчатым пледом, шпага и кортик висели на гвозде близ кровати. Герасимов молча ждал у двери.