Затекли ноги, руки, все тело. Матвей с трудом поднялся, прислонился к мачте, огляделся, щурясь от солнечных бликов на волнах.
Фрегат, одетый всеми парусами, увлекал лодью на юго-запад. Слева синели гористые берега Норвегии.
— И впрямь к Англии прет, — заметил Матвей.
Он долго стоял так, то прикрывая глаза, то оглядывая горизонт. «Может статься, последнее плавание твое, кормщик», — с тоской подумалось Герасимову.
Вышел офицер из казенки. Матросы подошли к мачте. Офицер достал листок, уткнулся в него, начал читать:
— Ньюгерасимоф и Васил’еф должен дежурит у руль по очеред. Понимат?
— Ишь чего удумал, — пробурчал Васильев, — себя ж самих в полон везти. Пущай хоть до смерти изобьют…
— Мальшик Клим, — продолжал офицер, — мой слуга, бой. Понимат?
— Не стану я служить ему, — дернулся Климка.
— Погоди, — остановил его Герасимов. — Не лезь середа наперед четверга. И ты, Иван, — продолжал вполголоса Герасимов, — нешто не разумеешь? Соглашаться надоть. Со-гла-шаться, — повторил он с нажимом.
— Ладноть, — ответил Матвей офицеру и кивнул. — Станем дежурить. А Климка — слугою… бой.
— Да ты што, Матвей? — прошипел Васильев.
— Молчи покудова, Ваня, — взмолился Герасимов. — Коли веришь мне — молчи да делай, што велю.
Васильев замолк, нахмурясь.
Молчали и мужики.
Матрос развязал Климкины путы, отвел его к казенке. Затем освободил Герасимова и Васильева. Они принялись разминать налитые болью руки.
Офицер опять заглянул в бумажку.
— Парус, — велел он и указал наверх.
Герасимов подтолкнул хмурого Ивана к снастям, жестом показал матросам присоединиться к нему.
Офицер подал команду, трое англичан бросились помогать Матвею с Иваном.
— Э-эх, раз! — командовал Герасимов. — Э-эх, два…
Райна[54], расправляя парусиновое полотнище, поползла по мачте вверх. Подняв ее до упора, закрепили снасть, разнесли и прихватили к утицам[55] подборные.
Герасимов стал за правило, Иван сел на бухту троса. Оба молчали. Рядом стоял англичанин с ножом на поясе, опершись о перила — фальшборт.
Вышел из казенки Климка с сапогами офицера. Глянув исподлобья на Герасимова, он принялся чистить их.
Через четыре часа к правилу стал Васильев. Матвей потоптался рядом, потом спустился с кормы на палубу, не торопясь пошел к носу, осматривая и трогая по пути снасти. Возле мужиков остановился. Липат сидел, привалясь к мачте плечом, Игнатий и Ефрем лежали на палубе, закрыв глаза.
— Пошто харчей-то не дают нам, Матвей? — спросил Липат.
— Аль заморить порешили вовсе?
Приподнялся Игнатий.
— Што ж ты, Матвей… — проговорил он укоризненно. — Гляжу на вас троих — сердце кровью подплывает. Неужто продались?
Открыл глаза Ефрем, прислушиваясь.
— Не серчай, робяты, — тихо сказал Герасимов. — Руки развязаны — хотя б какая да надея…
— Вона надея, спереди парусит, — горько усмехнулся Игнатий, кивнув в сторону фрегата.
— А робеть нам не след, — возразил ему Матвей. — Сробел — пропал.
— Виноватого бог найдет, — проговорил Ефрем, продолжая лежать.
Матвей, нахмуря брови, зашагал дальше. Он обошел палубу, вернулся на корму. Стороной обошел мужиков обед. Уж и отужинали англичане. Матвей с Иваном попеременно стояли у правила, держа прямо за фрегатом. Корабль набрал неплохой ход, и парус «Евлуса» помогал каравану двигаться споро.
Вечером, когда офицер выбрался на палубу, Матвей подошел к нему и знаками показал, что пленники хотят есть. Офицер остановился, подумал, подозвал двух своих людей с кормы, отдал им приказание. Матросы вскрыли трюм, достали продырявленный кортиком мешок с зерном, бросили его к ногам Герасимова, снова закрыли трюм. Офицер ушел к себе в казенку.
Матвей постоял над мешком, ухватил его за ухо, поволок к мачте.
— Харч наш, — сказал он мужикам.
Подошел Климка.
— Сварить хотя б, — проговорил сиплым басом Липат.
Климка, не говоря ни слова, направился в поварню. Через минуту он вернулся с ковшиком в руке.
— К печке не пущают, посуды не дают, воды токмо дали ковшик малый да выперли.
Герасимов выругался.
— Ладноть, напой водой, нето.
Мужики у мачты приподнялись. Климка поднес каждому ковшик к губам, дал выпить по нескольку глотков, отпил сам, а остальное отнес Ивану на корму.
Липат, нагнувшись к мешку, ухватил зубами полный рот зерна и, выпрямившись, принялся жевать его.