— Мистер Тао… — Хрипота препятствует вежливой интонации, и Хьюи кашляет. — Я нуждаюсь в незначительной сумме… Двадцать долларов…
— Твой долг лично мне — пятьсот. — Лицо мое непроницаемо. — Думаю, на этой цифре благоразумно остановиться.
— Я все верну, мистер Тао…
Это звучит мне вслед. Я иду завтракать. Меня ждет серебряный поднос, укрытый плотной голубой салфеткой, горячей от скрытого под ней чайника; поджаристый, из тостера хлеб; джем, сыр, салат из побегов бамбука, куанцзы[1] и два мандарина с кожурой, рыхлой и пористой, как лицо Хьюи.
Из столовой на втором этаже виднеется двор клиники, отделенный от виллы блестящей рябью двухметровой стальной сетки. Больные собираются у фонтана — довольно вычурной композиции четырех бронзовых драконов, извергающих ввысь из оскаленных морд водяные вееры. Сейчас подойдет инструктор, и начнется простейшая йога: дыхание, промывание носоглотки, асаны — для каждого больного свои; затем прием лекарств, отваров; завтрак; а потом я, главный врач, начну обход. Клиника невелика — всего сто мест. Профиль сугубо терапевтический, но есть и операционные, отстроенные Чан Ванли для пострадавших братьев с увечьями и ранениями, чье поступление сюда напоминает конвейер. Для главы братства клиника — необходимое и доходное предприятие, для меня — мое детище, мой смысл. Я сам продумал здесь каждую деталь — от убранства палат до общей архитектуры тибетского храма и одновременно большого дома — с остроконечным коньком, полого отходящими от него скатами крыши, белеными стенами и черными ставнями окон. Внутри же — лоснящийся серебром пластик коридоров, ярко-зеленый линолеум, кожа и хром строгой мебели, стеклянные двери, телевизоры, масса электроники, видеотека. Для больных это благотворный антураж: архаика внешнего и супермодерн интерьера плюс — старинные лекарства из трав — горных целебных трав Тибета и Гималаев, вобравших в себя скрытое пламя седой земли и отдающих свою животворную силу, охлажденную чистой водой, больной плоти.
Люди за сеткой скучились вокруг инструктора, внимая его наставлениям. На лицах их — безучастие еще владеющего ими сна, его потревоженная истома. Почему человек обыкновенно хмур утром? Ведь с пробуждением мы рождаемся заново и лишь опыт, знание, привычки и болезни отличают нас от новорожденных. И те, кто мудр, извечно почитают благость утра за начало жизни, которой суждено длиться день. День — это маленькая жизнь. Что мы вчерашние для нас сегодняшних? Воспоминание. А подчас и просто чужие люди… И лишь память возвращает нам осознание нашего многодневного бытия. Идея перерождений? Она верна — каждое утро мы встаем другими, но перерождение наше в нас же, а за гранью самого глубокого из снов перерождений нет, и сказка о вечной душе и вечной жизни ее — всего-навсего боль и стремление человека не утратить память о себе прежнем и вот так же неохотно рождаться утро за утром.
— Обход, сэр, — кланяется в дверях Катти. — Младшие врачи ждут вас…
Прошло два часа. Если день — жизнь, то она еще впереди, что не сказать о моей жизни вообще. Как таковой.
— Да, я скрыла от вас, простите… — Истонченная болезнью рука, как бы выпавшая из просторного рукава кимоно, удерживает меня. — Но я надеялась, и вы должны понять… Я думала — там, в Европе, ошиблись… Ведь я прекрасно себя чувствовала, я ничего не замечала… Доктор! Вы же… вы делаете чудеса! Я заплачу, у меня есть деньги! — Она закрывает лицо ладонью и стискивает зубы, глотая истерический всхлип. — Вы знаете лекарства… восточные лекарства, которые…
— Поймите, — мягко отстраняю я ее растопыренные отчаянием пальцы, вцепившиеся в мой халат, как в край обрыва, — я не гоню вас из клиники, но онкология — не наш профиль. И ваши врачи в Бельгии окажут вам куда большую помощь, чем мы. К тому же прогноз болезни, уверяю, не из худших…
Грустный, пустой разговор… Я веду его не впервые. Их было много и будет еще больше — тех, кого приводит сюда лукавый поводырь веры в чудесное, в свою избранность, в вечность осознания себя в этом мире вещей и живого, где живое утрачивается быстрее и незаметнее, чем вещи. И странно то, что люди эти — в большинстве — логичные практики, даже циники, отказываются вспомнить в своей беде ту банальную истину, что всем живым правят деньги и любой секрет был бы куплен, выкраден и продан в расчете на громадный гонорар и славу спасителя миллионов страждущих.