Зима так и не посуровела. Как слезливая барышня, разводила она вокруг себя мокрость, а наревевшись вдоволь, разулыбалась вдруг в феврале весенним солнцем.
В начале марта он послал Бэт телеграмму — сообщил день вылета и номер рейса, а заодно поздравил с международным женским праздником. Поздравление это он дописал после некоторых колебаний, потому что не был уверен, поймет ли Бэт, о чем идет речь, и в конце концов вычеркнул «международный», скромно решив, что его приезд для нее тоже праздник.
Для мисс Хейзлвуд он купил янтарные бусы и такой же — из янтаря — браслет.
Во время проводов в редакции ему надавали множество советов, но он ни одного из них не запомнил.
Какая-то удивительная благодать охватила его в поезде. Он часами мог лежать на верхней полке и смотреть в окно. Ему приятна была дорожная суета попутчиков, ему нравились короткие знакомства, он с удовольствием слушал других и рассказывал что-то сам, выходил на станциях, курил в тамбуре у открытого окна, сидел в ресторане и хвалил солянку, действительно не по-казенному вкусную, ночью просыпался от криков на перроне и выходил туда заспанный, лохматый, дышал влажным воздухом, пропитанным запахом дождя, грибов, дегтя, мешковины, дешевого табака, возвращаясь, снова засыпал и видел причудливые сны.
Первой ночью проезжали астраханскую степь. Приятный глазу пейзаж начинался в полдень, после Саратова.
Сначала за окном бежали разноцветные холмы с точно приклеенными к ним синими, зелеными, оранжевыми, красными дачными домиками и гаражами, потом начинались овраги, стерегущие от ветров небольшие деревеньки. Виднелся уже и лес, но какой-то редкий, пролесками.
Останавливались снова у станции, покупали дымную картошку и соленые огурцы; какие-то женщины носили по вагонам свое рукоделье: пуховые платки, кофты, свитера.
В Москве еще стояла зима. Кожаная, на меху, куртка Белова спокойно держала десятиградусный мороз, а вот туфли сдались сразу. Отогрелся он в парикмахерской, куда зашел побриться с дороги. Вышел он оттуда благоухающий «Лавандой» и с порезом около уха.
В бюро по обмену валюты он заполнил две анкеты и, получив доллары, чуть было не сказал девушке: «Thank you!»
Самолет поднялся настолько мягко и плавно, что Белов и не почувствовал самого момента взлета.
Соседями Белова оказались супруги, работавшие в библиотеке Организации Объединенных Наций. В такой компании он счел за благо открывать рот лишь в крайних случаях, главным образом для того, чтобы отвечать на вопросы. А их было на удивление много. Рассказывать о себе оказалось делом нелегким, но приятным. За полчаса Белов набросал портрет человека, который ему самому понравился.
Он вдруг заметил, что совсем не думает о Бэт. Он прикрыл глаза, пытаясь представить ее, — и не мог. Ее лицо, будто дразня его, то приближалось, то удалялось, и он пожалел, что не взял с собой ее фото.
Стюардесса сообщила, что самолет пошел на снижение, и стала рассказывать о Париже. Кроме Белова, ее никто не слушал: остальные, видно, знали Париж не только понаслышке. И все же стюардесса так старалась, словно получала зарплату не в «Аэрофлоте», а во французском рекламном агентстве. «Вот работа, — подумал Белов. — Устроить бы сюда Бэт и открыть новую линию Нью-Йорк — Париж — Астрахань. А голография перебьется, не велика барыня…» И тут он увидел ее, эту голографическую Бэт, — скосил глаза и увидел ее в черных блестящих шароварах.
— Павел, в Париже не надо задумываться, — улыбнулась Галина Афанасьевна, уловив его настроение. — Дышите полной грудью, радуйтесь, стройте сумасшедшие планы. Да, запишите наш телефон, на всякий случай. Все-таки не дома…
После Парижа супруги сразу же задремали, а вот Белов чем-то не угодил ангелу, раздававшему снотворное. Тогда он решил обмануть ангела и, откинувшись на подголовник, сладко зевнул и закрыл глаза. Он даже представил себе, как ангел чертыхнулся и с досады хлопнул крыльями.
«Интересно, — думал Белов, — в качестве кого ты туда едешь? Бэт ничего не говорила о матери. Что с ней — умерла, бросила их? Betty girl — pretty girl![3] А может быть, сочинить ей стишок? Ну-ка… «Bet is in the garden countin’ the money, Paul is in the kitchen eatin’ bread and honey!»[4]