Бэт постепенно осваивалась со своей странной ролью. Она тоже вместе со всеми улыбалась, отвечая, смотрела теперь не на Белова, а на того, кто задавал ей вопрос, и с аппетитом ела.
— А добрая работница будет. — Он слегка подтолкнул мать. — Смотри, как уписывает.
— Болтаешь что ни попадя. — Мать даже закраснелась. — Не оговаривай. Хозяевам радость, когда гость ест да нахваливает.
— Тогда помолчите немного. Я тоже есть хочу и нахваливать.
— Да ты разве скажешь, что плохо, — вздохнула бабушка. — В деда весь, царствие ему небесное. Тот как говорил: тока бы живыми быть, а остальное-то все образуется. Все ему хорошо было.
— А казаки, они все такие, — сказал «пожилой джентльмен», который пел серенады. — Сурьезная штука, эта виска ихняя. А бутылка-то прямо как под масло. И мужик сурьезный, не то что Васюнин племяш. Этот любую бабу к ноге пристегнет. Точно, Пашка?
После обеда Белов увел Бэт из дома. Он хотел сказать: «Пойдем погуляем по городу», но у Бэт были несколько другие представления о городах, и он сказал: «Let’s hang around Bread Village…»[7] — так он перевел. И Бэт решила, что место, которое он упорно считал своей родиной, хотя и родился и вырос на Волге, зовется именно «Брэд Виллидж» — и не иначе.
И ему это название понравилось. Деревня — это деревня, а виллидж — это виллидж, и от этого никуда не денешься…
Бэт точно ополоумела. На пустынной улице, по которой они шли к мосту, она погналась было за курицей, но внезапно остановилась и попятилась назад. «Там собака», — сказала она испуганно. Белов не удержался и поцеловал ее на виду у собаки. Та пару раз гавкнула для приличия и снова легла за бревно у забора.
Вид на мост открывался у последнего дома, который покосился и казался заброшенным. Чуть ниже улицы была дорога, но они пошли к мосту через пустырь, поросший репейником, — как дети: чтоб непременно вымазаться или ободраться.
Белов молчал, пока они шли по мосту, и, лишь остановившись на середине, сказал, кивнув вниз, на реку: «Вот тебе и Дон».
Бэт смотрела долго на воду, потом на горы, пологими склонами спускавшиеся к реке на правом ее берегу, потом на небо, бледно-синее, с размытыми облаками, и слабо улыбалась, как человек, который не знает, чего от него ждут — каких слов, каких поступков?
— Вот здесь я и буду тебя сегодня крестить, — сказал Белов. — В полночь…
— А как это? — рассеянно спросила Бэт.
— Разденешься и пойдешь за мной в воду, а я там речь произнесу…
— И всего-то?
— Ну а там банкет, телеграмма от президента — ты это имеешь в виду? Потом пойдешь доить корову.
— Сам пойдешь доить корову.
— Ну вот, — усмехнулся Белов. — Еще не казачка, а уже огрызаешься! Подожди хоть часов десять.
— О’кэй! — сказала Бэт. — Десять часов подожду.
Столовая в доме на Песчаной работала без передышки. Парилось, жарилось и пеклось здесь сверх всякой меры. Бэт даже съежилась, проходя мимо стола, вновь заставленного тарелками.
— Перекур, граждане! — сказал Белов поварихам. — Тут у вас от одних запахов потолстеешь.
Мать взяла ухват, и Белов выскочил из кухни — аккуратного домика у забора.
— Рассказывай новости. — Он подошел к разлапистому дереву и сел рядом с Бэт. — Как дела у Джорджа и Нэнси? На сколько граммов похудела мисс Мэгги Райдерс? Что слышно от почтенных магараджей?
— У всех все хорошо. Джордж с Нэнси ругаются пять раз на неделе. Она очень жалеет, что не познакомилась с тобой. Мисс Мэгги Райдерс держит бойцовский вес. А магараджи пока ничего тоже… Фил звонил мне из Пасадены.
— А Джефф?
— Потом, Пол. Извини, но я больше не могу есть. Твои мама и бабушка, наверное, обидятся на меня, но я больше не могу.
Он проследил за ее взглядом и увидел, бабусю, призывно размахивающую руками, а потом услышал и ее голос: «Ребятеж, идите-ка перекусить!» Бэт попыталась спрятаться за дерево — она, похоже, начала осваивать русский язык.
Вечером, после ужина, они всей семьей гуляли по «Брэд Виллидж». Шлейф французских духов тянулся по дороге от дома до старой школы, в которой училась еще мать Белова. Бэт даже раскраснелась от поклонов. Белов как мог перевел ей крыловскую басню «По улице слона водили…». После третьего захода она улыбнулась — то ли поняла, то ли устала слушать одно и то же. В половине двенадцатого он повел ее за руку к Дону. «Брэд Виллидж» уже засыпал: дикторы первой и второй программ телевидения попрощались со всеми — и день кончился.
Ленивый в жаркий день, Дон теперь осмелел и заигрывал с луной, сам серебрясь от удовольствия.