Бэт, как и положено в таких случаях, смущенно улыбалась. Во всяком успешном деле это, пожалуй, самое трудное — научиться смущенно улыбаться.
— Приедешь домой — испеки такой пирожок для мистера Хейзлвуда с Джорджем, — посоветовал он ей. — И маме отнеси.
Последние слова ему не следовало бы говорить — он понял это сразу. Бэт потускнела, и улыбка у нее теперь стала вымученной, как у человека, который скрывает за ней какое-то горе.
— Как, кстати, она? — спросил он.
— Лучше, — сказала Бэт. — Уже не кусается…
Для того чтобы распознать напряженность в разговоре, необязательно знать иностранный язык. Двое молча поднялись и пошли разными путями: одна — на кухню, другой — в дом.
— Извини, — сказала Бэт. — Я не сдержалась. Папа приводил мисс Райдерс, и я весь вечер ухаживала за ними и смеялась вместе с ними. Мне хорошо здесь, Пол.
— А я боялся, что тебе будет одиноко и скучно. Здесь ведь нет никаких развлечений.
— Ты действительно об этом думал? Что мне будет не хватать развлечений?
— Да.
— Здесь все есть, что мне нужно: тишина, покой. И ты.
— Бэт, — сказал он. — Это глупо говорить за столом. — Он повертел в руках кусок пирога, потом рывком поднялся и встал перед ней на колени. — Я прошу тебя стать моей женой.
Она смотрела на него, как на ребенка, — ласково и умиленно, перебирая пальцами его волосы.
— Как в старых фильмах, Пол, — сказала она. — Как в старых фильмах. Сейчас это делается, наверное, не так, но я очень люблю старые фильмы, Пол. Я их просто обожаю…
Если бы сад превратился вдруг в сцену, то зрителей было бы немного — всего двое.
17
В последующие дни Бэт совершенно преобразилась. То есть она и раньше не выглядела особо скованной, даже принимая во внимание непривычную обстановку, но теперь она как бы скинула с себя невидимый груз, который мешал ей выпрямиться.
Она громче всех смеялась, танцевала и кокетничала с Васюниным племянником; подоткнув подол у старого материнского платья, мыла пол в доме; чистила рыбу и радостно трясла порезанным пальцем; целовала невпопад и мать и бабусю, заставляя их лишний раз всплакнуть; запомнила несколько русских слов и часто повторяла их — все не к месту.
Ей понравился сарай с охапкой старого, потерявшего свой дурманящий запах сена, и каждый вечер она писала записки, передавая их Белову через бабусю: «Вам не хочется пожевать сегодня травки, mister Horse»[8], или: «За вами должок, мой милый дружок!»
К прощальному ужину бабуся открыла сундук и, подперев крышку источенной древесными червями рогатиной, стала извлекать из него свое добро.
Бэт перемерила все кофточки и юбки, присмотрела лакированные туфли и, надев их, не захотела снимать.
Из сундука шел какой-то особый дух: будто не нафталином была пересыпана одежда, а временем.
За столом, почти свадебным, у них был потрясающий вид: Бэт сидела в подвенечном бабусином наряде — белая гипюровая кофта и черная, длинная, до пят, юбка, а Белову досталась дедова косоворотка — атласная, с вышивкой и черным крученым шнурком с бахромой на конце — «как хочь, так и сиди: хошь подпоясанный, хошь рассупоненный!»
Живописный наряд Бэт потряс станичников. «Ну, казачка! — цокал старик Дорофей. — Прямо бывалошняя». Второй муж Груняши-упокойницы тряс седой, как бинтами перевязанной, головой и повторял размеренно, будто сам себе отсчитывал паузы: «Господская барышня». Васюнин племянник, видимо, решив, что ему уже нечего добавить к сказанному, больше внимания уделял другой «даме», которая стояла как раз напротив него в окружении селедочки, заправленной лучком, и глубокой тарелки с соленьями.
Опомнившись от первого потрясения, казаки перешли к более решительным действиям, заявив во всеуслышание: «А мы вот ее не пустим», — и уж тут громче всех кричал Васюнин племянник.
— Что это с ними? — спросила Бэт.
— Не хотят тебя домой отпускать, — сказал, улыбаясь, Белов.
— Пол… правда, не отпускай меня…
— Будет большой скандал. Ваши завопят, что тебя похитили.
— Ну и пусть себе вопят. А я скажу, что мне здесь хорошо.
— Да, залезешь на Останкинскую вышку и закричишь через океан.
— Залезу и закричу. А почему ты так боишься, что скажут там?
— Не знаю. Слушай, а действительно, почему?