Я наконец распробовал вкус местного кофе. Любовь моя, посылаю тебе образец. Он в высшей степени освежает, если пить его утром натощак; сначала он казался мне горьким, но теперь я наслаждаюсь его бодрящим ароматом. Советую тебе для начала заваривать кофе слабым, а потом постепенно добавлять крепости, когда привыкнешь к этому вкусу. Уверяю тебя — он гораздо лучше того кофе, который мы обычно пьем дома. С нетерпением жду минуты, когда мы с тобой, моя малышка Софи, сможем рядышком посидеть в нашей гостиной и вместе насладиться этим вкусом. Я также надеюсь, моя дорогая, что ты найдешь возможность прислать мне еще мяты. К тому времени, когда ты получишь это письмо и затем отправишь мне ответ, могут пройти месяцы. Как невыносимо долго идут письма!
Думаю о тебе постоянно, любовь моя, и с нетерпением жду того дня, когда я снова буду
Томас обнаружил, что все больше и больше надеется на мяту, чтобы перед сном избавляться от вкуса табака во рту. Ему нравился вкус сигареты, пока он курил, по потом на языке оставался привкус меди — откуда он брался, непонятно. На руках стали появляться желтые пятна, которые пропадали, если их долго тереть, но в основном оставались на пальцах, напоминая о новой вредной привычке. Но у Эрни Харриса тоже имелись такие пятна на руках, и поневоле Томас стал воспринимать эти метки как некий знак их братства. Мужской солидарности.
Он взял сложенный пакет с молотым кофе, завернул его вместе с письмом в коричневую бумагу и перевязал все бечевкой. Руки его слегка подрагивали, когда он писал собственный адрес на свертке: только в минуты, подобные этой — когда он обдумывал свой разговор с Софи, а потом записывал его на бумаге, — ему мучительно хотелось домой.
На другом конце комнаты Джон Гитченс — его новый сосед — чиркал пером, делая наброски с кустарника, который нашел днем в Кампосе[4]. То и дело он с хлюпаньем опускал кисточку в банку с водой, чтобы добавить цвета своему рисунку.
Нынешний дом был меньшего размера, чем тот, в котором они жили в Белеме, и здесь отсутствовал балкон, поэтому им приходилось либо сидеть снаружи на солнце, либо находиться в доме, где темно. Томас сразу сложил свои вещи в углу, хотя догадывался, что они не задержатся в этом месте надолго. Дом был в их распоряжении — чтобы оставлять здесь ненужное или тяжелое имущество и не таскаться с ним, пока они ходили по окрестностям. В комнате стоял еще один деревянный стол, такого же размера, как тот, что был у него в Белеме, и он свалил на него груды книг, журналов, выложил свои инструменты. Пока он работал, с фотографии в серебряной рамочке на него пристально глядела Софи.
Ему доставляло большую радость зарисовывать бабочек и раскрашивать рисунки для того, чтобы заносить свои находки в каталог и систематизировать их, — у него это хорошо получалось. Не раз он наблюдал затем, как Джордж пытался рисовать — линии смазывались, и чаще всего дело заканчивалось тем, что на бумаге набиралась непокорная лужица бурой воды, которая переливалась через край листа и непременно попадала ему на брюки. От помощи Джордж категорически отказывался.
— Чтобы быть ученым, недостаточно хорошо рисовать, Томас. И я рад, что ты всегда сможешь подзаработать художником, если понадобится.
Томас и так смиренно осознавал все свое дремучее невежество по сравнению с ученостью Джорджа — без того, чтобы его жалели и чуть ли не гладили по голове. Он понимал, что изучать бабочек бесполезно — это давным-давно сделали те, кто уже прошел сей путь до него, — просто ему нравилось вести журнал для собственного удовольствия, и, конечно же, благодаря записям он сможет отследить сотни образцов, которые будут отправлены Райдвелу морем для продажи. В каждом письме, сопровождавшем груз, он просил Райдвела отложить некоторое количество экземпляров для его собственной коллекции.
Джон зашевелился за его спиной, и Томас оглянулся, чтобы посмотреть. Гитченс откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой. Стул балансировал на задних ножках, и на мгновение Томас встревожился, что они сломаются под весом великана. Но Джон прекратил потягиваться, и ножки стула опустились на пол — бесшумно.