Она потирает руки, поглаживая и встряхивая их, будто с них стекает вода. Софи подходит к порогу вплотную, и он в удивлении делает шаг назад.
— Пожалуйста, Сэмюэль.
Она стоит так близко, что он чувствует ее запах — ароматом розовой воды наполняются его ноздри и голова. Больше всего на свете ему хочется, чтобы она вошла в дом — кто знает, к чему бы это привело в ее состоянии? Но он не теряет головы и, когда она начинает теснить его, не сдает своих позиций. Совершенно ясно — она чем-то огорчена. Ее заплаканное лицо измазано, будто она только что побывала в дыму пожара. Она решительно смотрит прямо ему в глаза, и на какое-то мгновение возникшее между ними противостояние характеров снова возбуждает его. Они стоят так несколько секунд, с бесстрастными лицами — похоже, он озабочен тем, чтобы никоим образом не выдать своих чувств, а она настроена одержать над ним верх. Но тут она сдается, вздыхая, и делает шаг назад.
— Простите, — произносит она. — Вы правы. Это очень неприлично.
Голос ее звучит слабо, почти шепотом, словно она разговаривает сама с собой, в надежде, что кто-то нечаянно ее услышит.
— Я зайду к вам завтра, если хотите, — говорит он, но она машет рукой.
— Нет, капитан Фейл. В этом нет необходимости.
Не попрощавшись, она отворачивается в каком-то оцепенении — возможно, это результат пережитого гнева — и идет от него прочь, на улицу.
Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Затылком чувствует холодное дерево. Руки у него дрожат, и он хватается одной из них за горло. Он обезоружен, это точно, — ему следовало бы радоваться намерениям Софи, но после первоначального потрясения и радости увидеть ее у своей двери он остался в полном смятении. Правильно ли он поступил, не впустив ее к себе? Да, правильно, он в этом уверен. Не стоит портить ей репутацию в такой момент. Теперь, когда он так близок к цели.
Дождь идет всю ночь, стучит по крышам и шлепает по окнам, стекая по стеклам каплями, похожими на жирных головастиков. К утру у всех, кто решается выйти из дома, зонтики вывернуты наизнанку, плащи путаются в ногах, вода добирается и до теплых гетр, и до сухих нижних юбок. Агата из окна гостиной разглядывает опустевшую улицу, тем временем ее сестра Кэтрин играет на фортепиано, колотя пальцами по клавишам в такт шуму дождя, а ее брат Эдвин возится с новым котенком. Он так нежен с ним — слишком нежен для мальчика его возраста — и держит его неуклюже, будто котенок сделан из песка и может, рассыпавшись, просочиться сквозь пальцы.
Кэтрин значительно продвинулась в игре на фортепиано. Ей всего пятнадцать, но она уже превзошла Агату во владении инструментом. У Агаты не хватило терпения учить гаммы, и в детстве у нее болел распухший сустав пальца из-за учительницы по музыке, пока отец не узнал об этом и не выставил плачущую миссис Роджерс за дверь. Он не позволит, чтобы его дочь хлестали, как обычную скотину, сказал он тогда и взял Агату на руки, а она обняла его за необъятную шею, глупо улыбаясь ему в жилетку. Но Кэтрин может сидеть за инструментом часами, гоняя туда-сюда свои гаммы, пока кто-нибудь не подойдет к ней и не попросит перестать играть. Она словно впадает в транс и уносится куда-то далеко, а гаммы ее — это звуки волн, бьющихся о берег, которые то накатывают, то отступают, в бесконечном чередовании. Она унаследовала дар от своей бабки, умевшей играть на любых музыкальных инструментах, которые только попадали ей в руки.
Агата раздражается и подходит к Эдвину, который лежит теперь на спине с котенком на животе. Не в силах удержаться, она наклоняется, чтобы его пощекотать, тычет брата в ребра, заставляя пищать, как маленькую девочку.
— Мамочка! — зовет он, и она выпрямляется, недовольная.
— Мамочка не слышит тебя, Эдвин.
Она легко пихает мальчика ступней, и котенок сваливается с его живота, мяукая. Затем она снова нагибается и быстро обнимает брата, приподнимая, пока он извивается, как зверек. Она чмокает его в макушку с темными кудрями и ленивой походкой идет из гостиной к себе наверх — ей чрезвычайно скучно.
Ее доска Уиджа[7] спрятана под кроватью — подальше от назойливых детских глаз и рук. Бабушка передала ей эту «говорящую доску» перед самой смертью, когда Агате уже исполнилось пятнадцать. Она держалась долго, словно ждала, когда у Агаты округлятся бедра и вырастет грудь, и лишь потом отправилась на тот свет, довольная тем, что внучка стала женственной и ее способности полностью реализуются. Бабушка всегда говорила, что, когда девочки проходят через период полового созревания, они хорошо чувствуют духов, и, разумеется, Агата в свое время заинтересовалась спиритизмом, но интерес этот слабел по мере ее взросления. Она доставала старую вещицу всего несколько раз, когда гадала вместе с подругами, но убирала на место, всякий разубеждаясь, что доска оживает уже не так легко, как раньше.
7
Доска Уиджн, «говорящая доска» — планшетки для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 1 до 10 и словами «да» и «нет».