— Хочешь посмотреть на свой велосипед?
Да, лучше про велосипед.
— Я отчистил его от ржавчины, пока тебя не было.
Как мило. Для нее никто никогда ничего такого не делал. Разве что папа, но это не в счет.
— А-бал-деть! — вырвалось у Лючии.
Это слово будто придало ей смелости, и она подняла глаза.
— Осталось только решить, как его покрасить, — сказал Шагалыч, заглядывая в эти глаза. — У меня тут была пара идей, но если тебе ни одна из них не понравится, ты скажи, ладно? Я подумал — может, нарисовать шарики… я могу нарисовать кучу шариков… всяких разных цветов… но, может, ты предпочитаешь цветы… но тогда какие цветы… розы, ромашки, фиалки?..
— Мне нравится! — успела прервать его Лючия, прежде чем две идеи превратились в две тысячи идей.
— Что именно: шары или цветы?
— И то и другое.
— Шары и цветы… — задумался художник.
Он посмотрел на локоны своей музы, и в ее черных кудрях распустились легкие, как пух, лепестки, венком обвив всю голову. Тонкие ветки с лепестками спускались вниз, едва касаясь круглого лица, и ложились на белую шею набухшими почками. Он уже где-то видел эту картину. Кто-то написал это видение раньше, чем его глаза прочертили его на лице Лючии.
— Альфонс Муха,[5] — вспомнил Шагалыч.
— Что?
Он не отвечал и все смотрел на нее, восхищенный капризом своей фантазии.
— Увидишь!
— Что увижу?
— Я сделаю тебе велосипед либерти![6]
У музы на месте бровей появились вопросительные знаки.
— Ну, либерти… понимаешь?
Она не понимала.
— Там везде цветы, цветы. Шаров, правда, нет. Все больше цветы.
На лбу — вопросительные знаки вместо бровей, в голове — волна подозрения. Не нравилось ей это либерти.
— И еще девушки вроде тебя.
— То есть?
Шагалыч сложил ладони чашей и изобразил большой шар.
Понятно. Изогнутые брови распрямились. Волна подозрения вылилась в возмущенное выражение на лице. Уголки рта задрожали.
— Я хотел сказать… — забормотал смущенный художник. Потом сделал глубокий вдох и выпалил: — Совершенный овал, маленький рот, прозрачная кожа, сахарные глаза.
На совершенном прозрачном овале нарисовалась широкая улыбка:
— Мне нравится это либерти.
— Мне тоже, — облегченно вздохнул Шагалыч. — Очень.
Он все не сводил глаз с маленького рта и с глаз, в которых и в самом деле заплескалось сахарное море. Сейчас бы следовало ее поцеловать.
Да. Прямо сейчас. Надо ее поцеловать.
Поцеловать, а не идти ко дну моря.
Откуда-то издалека, как голос ангела, зазвучало сопрано. Шагалыч решил, что сопрано — тоже часть либерти, как цветы и сахарноглазые девушки. Но это была Мария Каллас.[7]
— «Сельская честь»! — ликовал Гвидо, заглядывая в глаза художнику-велосипедисту.
Он нашел удлинитель и включил свое новое радио. Первым через колонки прорвался голос его богини. Звуки рассыпались как роса, которая ложится на траву, предвещая чудесный приход голубого утра. Гвидо застыл, вслушиваясь в чистейшие ноты. Он знал оперу Масканьи почти наизусть, мог как дирижер задавать ритм любому инструменту, но сегодня различил обертоны, которых никогда прежде не улавливал, услышал кристальное звучание голосов, которое терялось в мешанине призвуков его старого радио. Гвидо заново узнавал свою любимую оперу.
Лючии казалось, что и она узнала эту мелодию, хотя никогда раньше ее не слышала. Девочку переполняли чувства, и она не могла их сдержать.
— Это знак! — воскликнула Лючия, глядя на Гвидо счастливыми глазами.
— Какой знак? Знак чего? — спросил Шагалыч.
— Ангелы!
Гвидо бросил на них суровый взгляд, призывающий замолчать, причем немедленно. Лючия поняла, что сейчас лучше слушать, чем говорить. Но ее друг был менее догадливым:
— Хочешь, чтобы я нарисовал ангелов на твоем велосипеде?
— Да, хочу…
— Вместе с цветами и шарами?
— Да! Да!
— А это не будет перебор?
— Это будет шедевр…
Польщенный Шагалыч широко улыбнулся и стал по стойке «смирно», как послушный новобранец. Потом браво зашагал к своему войску из кисточек и красок и тут же принялся за работу.
Лючия мгновенно оказалась рядом.
Мария Каллас сделала быстрый глубокий вдох перед тем, как в последний раз призвать своего ангела, самого красивого из тысячи небесных ангелов. И Гвидо услышал, как ее прозрачное дыхание растаяло в воздухе.
5
Альфонс Муха (1860–1939) — чешский художник, один из наиболее известных представителей стиля модерн — направления в искусстве, популярного в Европе на рубеже XIX–XX веков.
7
Мария Каллас (1923–1977) — американка греческого происхождения, одна из величайших оперных певиц XX века.