Я прочел письма других читателей. «Каков нормальный рост парня в возрасте девятнадцати лет и одного месяца?» — спрашивал один. «Не слишком ли молод он для помолвки? — задавался вопросом другой. — Если вы ответите «да», это спасет его, потому что он мой друг. Я хочу убедить его подождать немного, но все-таки — что вы скажете?»
— Остальные глупые, — сказала она, сморщив носик.
Я улыбнулся. Она смерила меня долгим, ищущим взглядом, точно проверяя мои качества как мужчины и возлюбленного, в то время как я, зная о том, что она меня изучает, надел на себя такое выражение: «М-м». Над моими шестью футами плоти и костей парит нечто замечательно-серафическое. Совсем забыл — я говорил вам, что я красив? Гладкие черные волосы, зачесанные назад, и прочее. — Ты такой умный — но на вид ничего особенного, — сказала она.
Это, должен признаться, меня изумило. Во мне нет пустого тщеславия — но это меня изумило. Гладкие черные волосы, глаза, нос и все прочее. Ее слова меня изумили.
— Ничего страшного, дорогой. Я не люблю красивых мужчин, — добавила она.
Нет, такие вещи меня озадачивают. Что мне прикажете об этом думать?
— Я все равно тебя люблю, — сказала она.
— Как мне это понимать? — осведомился я.
— Не надо ничего понимать.
— Гм. Это… странно, — произнес я. И после паузы: — Это странно.
Наконец, я поднялся, поскольку мне ожидали на вечере, который давал в нашу честь императорский генеральный штаб.
11
Там я обнаружил Скотли, Филипа Брауна, дядю Эммануила и полковника Исибаяси, а также предостаточно представителей дипломатического корпуса, в коротких белых вечерних костюмах, расхаживавших без туфель по устланному матами полу, потому что мы оставили наши туфли в передней, и я заметил, что у Скотли в носке дырка на большом пальце. Не то чтобы это сильно его беспокоило, ибо он выпил много коктейлей и поддевал Филипа Брауна, громко гогоча и тяжело качая головой, словно задаваясь вопросом, куда катится мир.
Перси Скотли был по рождению кокни, и годы, проведенные им в юности в Канаде, не добавили лоска его грубоватым манерам. И он, и Браун были представителями простого класса (Браун до войны был сыщиком). Они не были личностями: они были типичными представителями своего класса. Они гордились тем, что идут по жизни с широко открытыми глазами, но видели только «взяточничество» или «обман» в любом виде человеческой деятельности; они говорили, что «не вчера родились», спрашивали, «неужто я кажусь вам таким простаком?» и всегда подозревали всех в том, что их «выставляют на смех». На свете есть странные способы «выставлять на смех» таких людей! Скотли чувствовал себя очень свободно и весело, задирал гейш, пил очень много тепловатого сакэ с офицерами, которые по очереди пробирались к нам выпить за наше здоровье, и поедал кусочки акульего и китового мяса, что выглядело довольно весело. Но необычная кухня внесла беспорядок в его измученное пищеварение, и когда крепкий, жизнерадостный старый англичанин явился к нему в гостиницу на следующее утро и спросил, как делают обычно мужчины на вечеринках:
— Ну-с, майор, что скажете о Японии? — тот ответил с некоторым чувством:
— Во всей Японии есть только одно приличное место — британское посольство. — И громко загоготал.
На коленях у дяди Эммануила сидела гейша, и он выглядел очень довольным.
— Не смотри! — предупредил он, когда я обернулся.
И весь вечер он приставал к японским офицерам, чтобы они взяли его с собой в хороший Ёсивара. Но те только смеялись, подзуживали и подзадоривали его обещаниями. Так или иначе, но уехал я без него.
Когда на следующее утро я явился, чтобы отвезти Сильвию на вокзал, дядя еще не возвращался.
12
Она высунулась из окна вагона, и я подошел попрощаться. Моя шляпа чуть было не слетела, когда мы поцеловались, и потому поцелуй вышел вскользь — мы едва коснулись губами. Она стояла в окне и смотрела на меня своими огромными, сияющими глазами. Большая черная бархатная шляпа придавала ее наружности нечто испанское, ее нос был слабо retroussé[32], почти так же, как у ее матушки, — но слишком сильно напудрен. И на щеках розовая пудра.
— У тебя естественный цвет лица, — сказал я ей, — но когда ты накладываешь пудру, она начинает смотреться искусственно, и это очень жаль.
Она засмеялась, продемонстрировав золотую коронку в глубине рта; и даже эта коронка выглядела до крайности симпатично.
— Обратно в «Святое сердце», — промурлыкала она, моргая.
Я смотрел на нее, задрав голову и чувствуя что-то похожее на мучения.