— Ах! Tiens! Encore! — наслаждаясь своей популярностью, а я шел и печатал новые.
Наташа взобралась по лестнице, как котенок, и стала просить:
— Поиграй со мной, ну поиграй со мной! — а я печатал: «Генерал Пан Ла Тун с супругой шлют свои новогодние поздравления Monsieur le Commandant и госпоже Вандерфлинт и желают им счастья в Новом году».
— Tiens! Encore une! Mais voilà un deluge![78] — вскрикивала тетя Тереза, распечатывая конверты и счастливо улыбаясь Берте. Это навевало ей воспоминания о старых временах.
36
ТЕТЯ ТЕРЕЗА ДАЕТ БАЛ
Была уже середина марта, но зима никак не отступала, белая, хрустящая, непроницаемая. Тетя Тереза стала центром городского общества; и остроты в это приключение, возможно, добавляло то, что наше полиглотское присутствие в Харбине было временным — временным, как вся жизнь на земле. Мы специализировались по приветливости ко всем. Только дети шалили. Они могли подойти к любому гостю, даже самому флегматичному, и сказать: «Вы жуткий урод», а иной раз, когда тетя Молли спускалась по лестнице в новом платье, Бабби могла отпустить в ее адрес замечание: «Мамочка, ты просто пугало огородное». Мы были сборищем необычных людей, пойманных судьбой в необычных обстоятельствах и условиях. Мне хочется думать, что игрою случая мы избегли в жизни многого приевшегося и затасканного. На аренах мировой войны и русской революции происходили какие-то события, странные перемещения семей и целых групп населения, о чем приходило мало известий, но результат чего должен был однажды сказаться.
Днем я просматривал разного рода телеграммы и письма: взваленный войной крест — то, что кому-то необходимо тратить свое время и талант на работу военного цензора. Лично мне, разумеется, было глубоко наплевать на эти письма. Мне казалось, что в этом хаотическом море мрака, где бушевали валы векового недовольства, цензура личных писем, отправленных кем-то кому-то на Дальнем Востоке России, была таким фарсом, которым следовало наслаждаться ради него самого. В то время я работал над диссертацией (ибо, как уже было сказано, я интеллектуал и не отличаюсь серьезным отношением к войнам), — диссертацией под названием «Летопись этапов эволюции отношений». Я работал над ней на чердаке и затем сбегал вниз, в гостиную, поцеловать рыжеволосую кузину — и, взбодрившись таким образом, возвращался к работе. Жизнь между тем продолжалась. Возникало ощущение — живя вот так, где-то далеко на Востоке, — что ты оторван буквально от всего, изолирован от бурлящей мозговой деятельности Запада. Однако если бы кто-то попытался установить правду, он, вполне вероятно, обнаружил бы, что в штаб-квартире западной мысли мыслители, устав от пустого механицизма Запада, нащупывают усиками полую тайну Востока. Но об этом не думалось — и потому возникало чувство «оторванности от всего». Просматривая глянцевые страницы английских журналов и натыкаясь на рекламу новых лезвий и авторучек, и как излечиться от подагры, и как обучиться чем-то новому, добиться деловой встречи, совместить приятное с полезным, укрепить волосы, сохранить цвет лица и здоровые зубы, оснастить дом всеми последними удобствами, привести в порядок пищеварение и печень и приобрести новые сорочки, ты чувствовал, что где-то далеко, далеко отсюда идет «прогрессивная», благоразумная жизнь, и что ты нарочно упускаешь преимущества своего возраста. И тогда «оторванность от всего» особенно чувствовалась.
Вы следите за рассказом? Вам интересно? Все ли вам понятно? Отлично, тогда продолжим. В четверг, 22-го числа, тетя Тереза давала бал по случаю нашей с Сильвией помолвки. Тетя послала пригласительные карточки с золотым обрезом его превосходительству генералу Пшемовичу-Пшевицкому et fils[79], графу Валентину, майору Скотли, лейт. мор. флота США Филипу Брауну, полковнику императорского генерального штаба Исибаяси, доктору Мергатройду и — несмотря на то, что они жили в нашей квартире, — капитану Негодяеву с супругой. И поскольку обещанный Брауном оркестр с американского флагмана не прибыл, генерал Пшемович-Пшевицкий предоставил в наше распоряжение военный духовой оркестр.
В тот же день мне нанес визит граф Валентин и оставил карточку размером с почтовую, в которой стояло: