— Еще бы, ведь его не купить и за большие деньги.
— Я так смекаю, вам она платит достаточно — ха-ха-ха! — загоготал Скотли.
— Если бы здоровье позволяло, — вздохнула она, — я бы наслаждалась жизнью. Я бы ходила в оперу. А пока мы были там всего дважды — на «Фаусте» и на «Аиде».
— Я слышал об этом, — сказал доктор с поклоном.
— От кого?
— От друзей. Говорят, вас все обсуждали, и вы были очаровательны.
— Когда это было? — спросила тетя.
Вопрос его озадачил и осадил.
— О… в среду вечером.
— Нет, это было давно — летом, — сказала она. — С тех пор я никуда не выходила. Пролежала всю среду. Ночью у меня разыгралась ужасающая мигрень. В какой-то момент мне стало так плохо, что я подумала, что не снесу этого.
— Я знаю, я очень о вас беспокоился — очень и очень. Надеюсь, сейчас вам лучше.
— Доктор, — произнесла она, — мне кажется, я должна начать прием Ferros ferratinum.
Он ответил, подняв палец:
— Для вас это будет самое лучшее.
Кажется, она действительно нашла своего человека.
Спустя какое-то время Гюставу Буланжеру, у которого был высокий, но очень слабый тенор, было предписано спеть для нас. Он откашлялся, нервно погладил горло, словно регулируя свой кадык. Настраивал свой духовой инструмент. Казалось, что если он не настроит свой голос на нужную ноту, тот сорвется и зазвучит в другом ключе. Настроив глотку, он спел нам «Ich grolle nicht»[81] под умелый аккомпанемент графа Валентина, однако из почтения к тете Терезе и ее покойному сыну сделал вид, что слова песни не немецкие, а нидерландские. Правда, тетю это не волновало; кроме того, она знала немецкий, а ее сын пал от рук своих же бельгийцев.
Когда он кончил петь, мы шумно зааплодировали. Но Гюстав так ничего и не сказал. Он лишь потер широкий подбородок двумя пальцами и улыбнулся. Когда граф Валентин был еще за пианино, мальчики-китайцы внесли подносы с мороженым на стеклянных тарелочках, и генерал Пше-Пше приблизился к тому месту, где сидела тетя Тереза, с блюдечком клубничного мороженого.
— Нет, благодарю вас, генерал. Доктор запретил мне мороженое.
Доктор был задумчив. Потом произнес:
— В моем присутствии можно. Только не клубничное.
— Но я терпеть не могу ванильное!
— Ну, это в самом деле не важно. Только ешьте медленно.
Танцы были в самом разгаре, Владислав отошел от входной двери, и в это время вошла девственница и, пока никто не смотрел, упала в приемной в обморок.
— Невозможно! Невозможно! — вскричала тетя Тереза, когда Владислав доложил, что на полу в приемной лежит мертвая женщина.
— Невозможно! — как эхо, откликнулся доктор.
— Но кто она? Говорю вам, это невозможно!
— Невозможно!
— Но, доктор, она жива! — закричала тетя Тереза, узрев, что девственница дергается на полу.
— О да, как врач могу подтвердить этот факт.
— Я просто не поверила этому.
— Я тоже.
— Это из-за жары в помещении, доктор?
— Определенно жары, — с поклоном произнес он. Она вздохнула.
— Да… здесь жарко.
Он тоже вздохнул.
— Chaleur de diable![82] — пробормотал дядя Эммануил.
— Немедленно телефонируйте в больницу, — скомандовал доктор Абельберг.
— Телефонируйте! — повторил Владислав с малодушием в голосе. — Вы, конечно, можете телефонировать, а можете не телефонировать. Все одно. Вон во Франции есть прекрасно оборудованные госпитали и разное прочее. А здесь, — униженный жест, — вам будет безопаснее дома, чем в больнице. Тут как-то мой двоюродный брат попал в больницу, переполненную до отказа; беднягу положили прямо на пол в коридоре; два дня он так там и пролежал, а на третий отдал Богу душу. А они говорят: «Нам некогда. Говорили же вам, что больница полна». А когда они пришли его осмотреть, его череп уже раскололся надвое о плинтус.
Мы перепробовали все больницы, но все были переполнены; и на Берту пала обязанность вернуть девственницу к жизни.
Пока же тетя Тереза вернулась в гостиную, где генерал Пше-Пше меланхолично говорил:
— Меня не понимают! Не понимает жена, не понимает дочь, не понимает сын. Никогда! Только вы (он скользнул по ее бледной руке своими колючими черными усами), вы одна! Только тут я доволен. Это мой духовный дом.
Доктор Абельберг уходил последним.
— Что же теперь, доктор? — приставала к нему тетя, провожая его из гостиной.
Соединив кончики пальцев, доктор Абельберг произнес:
— Соляные ванны утром и вечером. Холодные и горячие компрессы. Полоскания до и после еды. Покой, покой и еще раз покой.
81
Я не сержусь (нем.) — песня Р. Шумана из цикла «Любовь поэта» на слова Г. Гейне (пер. И. Анненского).