— A Ferros ferratinum? Бросить?
— Бросьте!
Я вышел за ним в переднюю.
— Доктор, — обратился я, — скажите мне насчет тети Терезы. Существует ли настоящий повод для беспокойства?
— А! — махнул он рукой с беспечным видом и наклонился к моему уху. — Хотелось бы мне такое самочувствие, — прошептал он, — ведь она здорова, как лошадь. — И он пожелал мне спокойной ночи.
37
ИСХОД ПОЛИГЛОТОВ
После бала граф Валентин нанес мне визит, дабы засвидетельствовать свое почтение по случаю рождения Его Величества Короля Бельгийцев, и ненароком осведомился, нельзя ли достать для него офицерский ремень наподобие моего. Явился также генерал Пше-Пше.
Оставшись наедине с тетей Терезой, он сказал:
— Меня не понимают! Моя семья меня не понимает! Но здесь, с вами, мне спокойно, здесь я дома. — Он скользнул колючими усиками по ее тонкой руке. Слезы навернулись ему на глаза. — Да-с, — сказал он. — Да-с.
Свадьба должна была состояться сразу же после того, как часть дядиного потомства выедет в Англию. Первая партия Дьяболохов — в составе замужних дочерей и их мужей, нянь и младенцев, включая Тео, — отплыла в четверг. На вокзале, пока мы ожидали поезд, к Тео подошел другой ребенок и в свойственной детям простецкой манере укусил его за бровь. Вторая партия Дьяболохов отплыла в субботу. С ними была и рыжеволосая кузина. Первая большая чистка, первая уборка, и сразу же стало легче дышать, легче разглядеть знакомые лица в остающейся массе. Казалось, что теперь-то уж мы с Сильвией именем Божьим можем вступить в брак и беспрепятственно жить в собственной квартире. Дядя Люси остался с тетей Молли и младшими. Он расхаживал по комнатам с серьезным лицом, размахивая молотком и пытаясь найти себе применение, однако казался вне своей стихии. Бедняга! Не в лице крылась причина — у него была неулыбчивая душа. Еще он скупал рубли — и его пессимизм при их подсчете был оправданным. А уже донеслась до нас новость, что первая партия Дьяболохов достигла Англии, и что мой старший двоюродный брат, художник-модернист, из-за отсутствия других средств к пропитанию занялся в Суссексе покраской велосипедов; а мы так еще и не поженились. Военное министерство явно теряло интерес к нашей авантюре. Пикап получил приказ возвращаться на родину. Это была первая ласточка. После этого однажды пришла депеша с предписанием полного вывода в скорейшие сроки нашей миссии с Дальнего Востока. Когда я за ужином сообщил эту новость, тетя Тереза потеряла дар речи и немного побледнела.
— Но что ты будешь делать? Ведь ты не можешь оставить нас здесь одних? А мы не можем ехать в Европу с тобой, потому что у нас нет средств! Разве ты не можешь написать об этом в министерство? Не могу ли я… — Она не договорила. — Разве он не может, Эммануил?
— Ah, mais non, alors![83] — воскликнул дядя Эммануил, словно оскорбившись нарушением военных приличий.
— Странно! Эти люди в министерстве ничего не понимают!
День свадьбы был временно назначен на 13 апреля, но тетя Тереза была грустна и всеми силами старалась избегать любых разговоров о каком-либо определенном решении этого вопроса.
— Ты никогда обо мне не думаешь, никогда не думаешь о своей бедной больной тете, — жаловалась она, намекая на то, как тяжело она воспримет надвигающуюся утрату своего ребенка, которого я собирался от нее увести.
— Думаю. Я всегда думаю о вас, ma tante. Я думаю: «Господи, какая удача для нее — иметь такого замечательного племянника!»
По тетиному поведению было не сказать, что она восприняла это как невероятно удачную шутку; и, чуточку поразмыслив, я согласился, что удачной шутка не была.
— Озорник! Озорник! — после паузы сказала Наташа, грозя мне пальцем. — Ты озорник!
— Джорджи-Порджи, пирожок, — сказала тетка.
— Джорджи-Порджи! — повторила Наташа, заливаясь хохотом. — Джорджи-Пордж-ж-ж-ж.
Я смотрел на тетю с состраданием. Бедная женщина, в моих глазах она была умственной, моральной, физической и, более того, финансовой развалиной! — Видите ли, — произнес я, неожиданно загоревшись мыслью излечить ее самовнушением, — с вами ничего серьезного, кроме того, что вы сами себе внушаете. Вы должны повторять: «День ото дня мне становится все лучше и лучше».
— Но ведь мне не становится. Enfin, c’est idiot![84] Как я могу говорить, что мне становится лучше, если мне становится хуже?
— Осторожнее! Вам станет хуже, если вы будете так говорить.
— Но мне и так худо.
— Ну и удачи вам, — раздраженно сказал я.
— Однако что я могу сказать, если мне становится все хуже и хуже? Ты хочешь, чтобы я себе лгала?