Теперь он вынул часы и, объявив, что уже половина первого, сказал, что ему необходимо проявить кое-какие снимки.
— Но, дядя Люси, еще нет шести! Что с вашими часами?
— Мне нужно полагаться на мои часы — какие ни есть, — очень серьезно и откровенно ответил он и ушел в свою темную комнату.
Я собрался на работу, и дядя Эммануил, зажегши сигару, сказал, что, несмотря на дождь, хочет пойти со мной. Тротуар был — сверкающее полотно, точно мокрый макинтош, однако вечер был туманный и темный, и дождь, намочивший мне лицо, было совершенно невидим, только в желтом свете фонаря, приблизившись, можно было различить серебристый дождь, сыплющий с неба. Мы укрылись в подъезде трикотажного магазина, чьи витрины были закрыты ставнями. Там уже стояла молодая женщина, и дядюшка не упустил возможности кинуть ей нежный взгляд сквозь пенсне. Когда я вернулся, безуспешно пытаясь найти извозчика, он уже разговаривал с ней на своем языке, а она хихикала и жеманничала. Мы сразу же двинулись с места, дядя Эммануил взял новую подругу под руку. Я расстался с ними у черного входа в какой-то ветхий дом, куда они вошли, но в это время дождь полил с новой силой, и я решил переждать под козырьком. В это время позади меня, в подъезде, раздались какие-то странные угрожающие звуки. Заподозрив, что дяде что-то грозит, я пошел на голоса и на лестничной площадке второго этажа нерешительно стукнул в дверь. Мне никто не ответил, лишь за дверью грубый пьяный голос продолжал угрожающе реветь, причем в промежутках пробивались хилые дядины увещевания, что-то вроде «Союзники! Союзники!» Охваченный дрожью тревоги, я распахнул дверь и увидел огромного ярого пьяного казака, «распалившегося» от дядиного явно нежелательного присутствия, причем женщина пыталась его утихомирить.
— Это мой муж, — повернулась она ко мне. — Вернулся неожиданно.
Но я опять в затруднении. Дядя, как вы можете подумать, попал в неловкое положение. Предупреждаю читателя — отложите книгу, ибо я отказываюсь брать на себя ответственность за поступки моего дяди. Я — серьезный молодой человек, интеллектуал. Кровь бросается мне в лицо, страницы заливаются румянцем при мысли о том, как он стоял там, — нет, не могу. Не заставляйте меня продолжать. Ибо там, если позволите, стоял мой дядя — нет! Чем меньше об этом будет сказано, тем лучше. Обойдем молчанием дядину личную жизнь. Молчание! Молчание!
— Разорву! Зарублю! — орал казак, держа руку на эфесе сабли, а дядя Эммануил мямлил:
— Союзники! Мы же союзники! Vive la Russie![86] Союзники!
— Союзники? — орал казак, приближаясь к нему с блуждающим взором. — Союзники? Я те покажу союзники!
— Он его убьет! — прошептала женщина. — Точно убьет. Скорее дайте ему что-нибудь — скорее дайте денег! Он его убьет!
— Дайте ему денег! — закричал я по-французски. — Ради Бога дайте ему денег, скорее!
Дядя Эммануил, потеребив кошелек, протянул тому пятисотрублевую банкноту (в то время стоившую около 80 сантимов), и казак, шатнувшись всем телом, заграбастал бумажку огромным, изрубленным кулаком.
— Союзники! — всхрапнул он. — Гм! — Успокоился. — Союзниками зоветесь! — проворчал он уже миролюбивее и повернулся к выходу. — Союзники! Гм! Это точно. Союзники — на словах. — И после паузы: — Пойду выпью, — и вышел, хлопнув дверью.
Дядя сконфуженно глядел на меня.
— Que voulez-vous! — произнес он. — C’est la vie.
Но обойдем молчанием дядюшкины поступки. Наконец, я ушел, оставив его там. Несомненно, хороший урок для пуриста!
Я сидел в кабинете, работая над моей книгой «Летопись этапов эволюции отношений», когда над ухом раздался пронзительный телефонный звонок. Я снял трубку. Звонила Берта.
— Жорж, немедленно приходи домой.
Она не сказала зачем, но я различил в ее голосе нотки бедствия. Пока я собирался ее спросить, она повесила трубку.
Дождь прекратился, большая оранжевая луна повисла на небе. Смешной старичок на луне, пока я ехал, выглядел в высшей степени лукаво, дорога была вся оранжева и нереальна, и вся наша жизнь в этот момент выглядела цепью смехотворных ужимок, принимаемых нами чересчур к сердцу, потому что… потому что не знаю почему, потому что мы ничегошеньки не знаем. И потом мне пришла мысль, что если я застану дома Берту, стоящую на голове, или дядю Люси, стоящего на одной ножке и кричащего: «Кукареку!», я и бровью не поведу, ибо это будет в строгом соответствии с этой оранжевой ночью, с этой оранжевой луной.
Прибыв на место, я увидел внизу Гарри, очень маленького, очень серьезного, поливающего цветы в кухонном дворике из погнутой жестянки; и двое уличных мальчишек висели на заборе и с завистью смотрели на него. Его вид подбодрил меня, но отсутствие рядом с ним его сестренки Норы встревожило.