— Гарри! — крикнул я ему, заплатив извозчику. Но, поглощенный своей «лейкой», он едва удостоил меня взглядом.
— Гарри! — позвал я снова. — Где Нора?
Он что-то пробормотал, не сводя глаз с мальчишек.
— Гарри! — повторил я. — Ты не можешь говорить громче? Где Нора?
— В «Ж», — произнес он с вызовом, сконфуженно поглядывая на мальчишек.
Чувствую облегчение, я прошел в дом. В передней меня встретила Берта. Она смотрела на меня с той задушевной грустной улыбкой, которая была мне так хорошо известна, но на этот раз в ней не было и следа воспоминаний, скорее трагическая покорность, и красная полоса на носу — след укуса собаки — придавала ее серьезности довольно забавный оттенок. Такой вид, в сущности, означает: «Мы живем в безумном мире: чего же ты ожидал?» И я ответил ей серией быстрых серьезных кивков.
— Ваш дядя, — произнес она, — умер.
— Который?
— Дядя Люси.
— О, черт!
Иных слов не нашлось. Бах! — это судьба внеслась в твою дверь. Я был скорее изумлен, чем потрясен. Это было так не похоже на дядю Люси. Он был вовсе не тот человек, чтобы творить такие дела. Так, значит, его жизнь кончена, стерта с доски.
Она молча повела меня по лестнице за собой. Перед дверью в темную комнату, где он обычно проявлял свои снимки, она остановилась и повернулась ко мне.
— Сегодня ужасный день, — сказала она. — Он повесился.
Я открыл дверь и вошел.
С тех самых пор, как я появился на свете, двадцать пять лет назад, меня все больше и больше поражает этот спектакль под названием «Жизнь на нашей планете». Другим приходилось бороться с палачом на эшафоте: но что толкнуло этого человека проделать такую кошмарную работу самому? Во имя какой логики, во имя какого Бога выкинул он этот фортель? Самоубийство, так сказать. С необычными чертами. Дядя Люси был одет в наряд тети Терезы — панталоны, лифчик, шелковые чулки, подвязки и шелковый чепец.
— Хотелось бы мне знать, как он проник в ее комод? — сказала она.
И перед моими глазами встала картинка — дядя Люси потихоньку роется в гардеробе тети Терезы и на цыпочках убегает, унося с собой лифчик, и панталоны, и чепец.
— А мне бы хотелось знать, зачем он это сделал. Но я не мог найти причины, разве что оправдать свое женское имя.
Его обычная одежда лежала за дверью. Лицо было багровым, лишь нос в кои-то веки был бледным; тело было еще теплым, но уже безжизненным. Он висел на веревке, когда через окно его увидел сосед, который благодаря необычному наряду сначала принял его за манекен. Сейчас он лежал на полу — несчастное зрелище.
— Боже мой, что нам теперь делать? Послать за доктором? — спросила она.
Я взглянул на ручные часы: две соседние дырочки на ремешке слились, и часы висели на запястье.
— Доктором? Доктора это уже не касается. Хотя Абельбергу, возможно, стоило бы прийти взглянуть на него. Я не особенно знаком с такими выкидонами. Бедняга.
Но внутри меня сидело одно раздражение.
— Кто-то должен его обмыть, — произнесла она озабоченно и вздрогнула от мысли, что это придется делать ей.
— Ему этого уже не надо. Достаточно чистый для червей.
— Жорж! — вскричала она. — Это… это кощунство.
Эти люди просто нелепы.
— Вам известно, что добрый Иисус сказал о мертвецах?
— Нет. Что?
— Что пусть лучше мертвецы погребают своих мертвецов.
— Жорж! — произнесла она, не будучи до конца уверенной в том, что сказанное соответствует приличиям. — Quelle tragédie![87]
Не хватало еще проливать слезы над подобными вещами.
— Это не трагедия, Берта. Это трагедия-буфф.
Повеситься в панталонах тети Терезы — такое не каждый день происходит: к этому нужно было немного привыкнуть. Внезапно Берта расхохоталось (не смогла удержаться). Действительно, он и мертвый выглядел довольно забавно. От ее смеха меня взяла дрожь. Она смеялась все громче и громче; она смеялась над самой мыслью, что она смеется; это усиливало ее смех. Она пыталась подавить смех. У нее не получалось. Она выбежала вон.
Я подумал, что умирать, должно быть, схоже с жестокой болью в животе, ты восклицаешь: «Ну и ну!», и, освобожденный, удоволенный, со счастливой улыбкой переходишь в иной мир. Причин, обусловивших этот странный наряд, всей трагедии этого постичь я не могу. Конечно, он был здорово озабочен потерей своей сибирской собственности. И будем справедливы: он покупал большие суммы в рублях, что оправдывает любого человека, налагающего на себя руки. Но я склонен думать, что помешаться заставил его обыкновенный, повседневный спектакль жизни, происходящий на нашей планете, это стало для него просто чересчур. Я размышлял над логикой сумасшедших: возможно, у них есть собственная логика. Или, быть может, безумие есть антитеза логике.