— О? — Генерал бросил быстрый испытующий взгляд на тетю Терезу. — Кто-то проболтался?
— В общем, да, — признался дядя Эммануил.
— Кто?
— Кладбищенский сторож. Но больше никто.
— Пусть явится ко мне, — приказал генерал, свирепая гримаса появилась на его мужественном лице. — Я с ним потолкую! Я его враз угомоню!
Он объявил, что не станет терпеть всяких глупостей ни от кого в этом городе до тех пор, пока здесь стоят его части, — он не знает, сколько это еще продлится и обязан сказать, что если союзники не передумают (слепота некоторых оказалась на поверку благом, иначе бы он не поручился за их выживание), да, он обязан заявить, что если союзники не передумают и не пошлют ему подкреплений, он не сможет долее контролировать ситуацию, и тогда может произойти что угодно, каждый кладбищенский сторож сможет творить все, что ему заблагорассудится; однако покамест он, генерал Пшемович-Пшевицкий, находится у руля, он проследит за тем, чтобы они, его друзья, были должным образом защищены. Дядя Эммануил поклонился. Генерал поклонился в ответ. Он относится с уважением к мадам Вандерфлинт и месье le Commandant («А, ваше превосходительство слишком добры!» — вставил дядя Эммануил. Взаимные поклоны), он относится к ним с уважением, и он желает выказать свое уважение к покойному, совершенно не вмешиваясь в обстоятельства его кончины. Он также желает выказать свое уважение к мадам Вандерфлинт, и хотя это не соответствует уставу, предусматривающему оказание военных почестей только для военных, все же он полагает, что усопший прошел военную службу в свое время…
— Нет, — прервала его тетя Тереза. — Мой бедный брат был британским поданным, а в Англии военная служба не обязательна — по крайней мере, не была до войны.
Это не имеет значения! Генерал из уважения к даме пренебрежет и этим и распорядится насчет военного салюта над могилой ее брата.
— Что? — переспросила тетя Тереза, не совсем поняв его слов.
— Салютная команда, — пояснил он. — Я распоряжусь насчет салюта.
— Нет! — перепугалась она. — Не нужно, это напомнит мне об Анатоле, моем сыне, это было так тяжко.
И прежде чем кто-то успел что-либо подумать, она начала всхлипывать.
— Холостые патроны, — произнес он, глуповато оглядываясь.
— Полно, полно, ангел мой, полно, дорогая! — утешал ее дядя Эммануил. — Никто этого не сделает, если ты не захочешь. Никто.
В это время в комнату вошла тетя Молли. Генерал с военной аккуратностью поднялся, звякнул шпорами и наклонился над ее пухлой рукой с одиноким обручальным концом.
— Что случилось? — спросила она при виде Берты, выбегающей за валерьянкой, и тети Терезы в истерике.
— Они вон хотят палить над могилой, как будто веревки было недостаточно, — сердито пробурчала Берта, пробегая мимо нее.
— Повешение… стрельба… — пробормотала тетя Молли. — Зачем? Зачем?
И, нечаянно произнеся это слово и видя Терезу в слезах, она тоже принялась всхлипывать в платок. Генерал неловко зашаркал ногами, пока не пришла Берта с каплями, а дядя Эммануил взял меня под одну руку, а генерала под другую, и повел через меня такой разговор:
— Ah, mon général, извините мою супругу, ее нервы совсем расстроились, а моя belle-sœur не совсем поняла всей сути той почести, которой вы собирались удостоить ее бедного супруга. Qu’ est-ce que vous voulez? Она выросла в семье штатских… в деревне… вдали от городов; évidemment, ее супруг и вся родня были штатскими, незнакомыми с кодексом, который для нас — nous autres militaires[88] — наше общее драгоценное наследие, поэтому вы должны простить этот маленький эпизод, mon général. Я перевел.
41
Тетя Тереза, усевшись в карету, дожидалась Берту и дядю Эммануила; но Берта, обладавшая острым чутьем на то, где может понадобиться ее помощь, сказала, что пойдет рядом с тетей Молли, которая настаивала на том, чтобы идти за гробом.
— Эммануил! — окликнула тетя Тереза. — Ты будешь со мной в карете.
Странно, но на этот раз дядя принял твердую позицию, хотя ответил, как всегда, мягко.
— А! — сказал он, узрев мою форму. — Nous autres militaires подобает шествовать за гробом. Будет нехорошо выглядеть, если я буду сидеть с тобой в карете, ангел мой.
— Но, Эммануил, я не могу сидеть здесь одна! — мученически возопила тетя Тереза. — Мне дурно и плохо! Кто-нибудь должен быть рядом со мной.