– Как, ты говоришь, зовут тебя? – спросил я.
– Лесик.
– А по-нормальному?
– Леонид.
– Замечательно... Слушай, Леонид, как мне найти одного паренька, может, ты слышал краем уха... Имя у него странное – Человек Равновесия.
Он не удивился, не рассмеялся, не стал уточнять и не назвал меня двинутым. Он спросил – но опять же совсем не то, что я ожидал услышать:
– А тебе зачем?
– Поговорить.
Лесик повернул голову:
– Пожрать не хочешь? – не дожидаясь ответа, он пошел в глубь убежища, поближе к покатой спине моста, завозился у небольшого костровища. – Банка тушенки есть, – громко сказал он оттуда, – и голубцы... Водку, правда, допили еще вечером, не взыщи. Но хлеб остался. Сейчас разогрею.
Завозилась и села в тряпье женщина: грязная, всклокоченная, с заплывшим глазом, одетая в нечто похожее на видавший виды, сильно рваный кожаный плащ.
– Жрать будете?
– Хочешь жрать – иди готовь, – сказал Леонид, у которого к тому времени уютно потрескивал маленький костерок. – Нам с человеком кое-что обсудить нужно.
– Ничего не рассказывай бесплатно, только за деньги. – Она резво вскочила и подошла к костерку. – Информация нынче – ого-го...
– Молчи, дура, – беззлобно сказал Леонид, – погрей голубцы и тушенку.
И он вернулся ко мне.
– Как найти того, о ком ты спрашиваешь, знает только один человек. Харик.
– Это что, – удивился я, – имя?
– Да.
– У него... э-э... что-то с лицом?
– Почему? – искренне удивился Леонид.
– Ну... Харик... Это ведь производное от слова «харя»... Или нет?
Леонид каркающе расхохотался.
– Ты слышала, мать?! Уморил! Молодец... Харик – это Харон. Слыхал про такого?
У меня по спине пробежал холодок.
– Если не ошибаюсь, был такой лодочник в царстве Аида у древних греков, в их мифах. О нем речь?
– «Суровый старый Харон, перевозчик душ умерших, не повезет через мрачные воды Ахеронта ни одну душу обратно, туда, где светит ярко солнце жизни», – процитировал Леонид негромко. Я подумал, что он сделал это идеально по какому-нибудь античному тексту[4].
– Ну хорошо, – сказал я, – пусть Харон или Харик... Начнем с него. Как мне его разыскать?
– А вот эта информация, – сказал Леонид и хихикнул, – действительно стоит денег.
– Жрать идите! – позвала женщина. – У меня все готово.
ЧАСТЬ 2
В ПОИСКАХ ХАРИКА
Глава первая
Мной овладела странная и тяжелая абсолютная апатия, если не сказать – отупение. Не хотелось разговаривать, думать, двигаться; я часами лежал под мостом, завернувшись в отвратительно вонючее тряпье, к запаху которого притерпелся, и глядел в широкий и неровный каменный свод. Спать почти не мог, а когда ненадолго забывался, перед глазами с потрясающей четкостью вставали картины боя, окровавленный Кулема с раздробленными ногами или Лева, умирающий на моих руках. С криком, или хуже того – воем, я просыпался.
Хозяева моего странного убежища старались подкармливать меня и по-своему даже выхаживали: совали то стакан водки, то сигареты; один раз маленькая дама по имени Аделаида, или Ада («Вот вредная сука! – ворчал на нее Лесик. – У нее и имя-то: Ад, только женского рода!») предложила: «Может, тебе того... Нюхнуть или кольнуться... Истомился ты весь, на живого не похож... Ты скажи, я сгоняю, знаю, у кого позаимствовать...» Они, посовещавшись, отдали мне лучшее из того тряпья, что у них было, а Леонид показал место, где меньше всего дует и тепло от земли, поскольку близко проходит теплоцентраль... Они были неплохими людьми и в меру своего разумения старались помочь, но помочь мне было сложно: рана моя была не физической, а душевной, зато стопроцентно смертельной. Надо было только немного подождать.
– Смотри, он почти не жрет ничего, болезный... – негромко говорила Аделаида. – И не спит... Загнется вовсе.
– А мне что прикажешь – кормить насильно или на ночь по башке бить, чтобы отрубался до утра?! – горячился Леонид. – Ему и так досталось... А мы делаем, что можем. Загнется, значит, судьба такая...
Но он вновь подкрадывался ко мне и, заглядывая в глаза, блеял:
– Артемушка! Покушай, мил-человек, а? Ну, нельзя себя так изводить... Выпей водочки и закуси, авось уснешь... Без отдыха человеку никак невозможно, не машины же... Вот, Адка пельмешков наварганила, где только достала, чертяка... Оно хоть и магазинные, а все одно, какое ни есть – мясо...
Я отворачивался. Есть не мог, а пил только тогда, когда они наклоняли горлышко грязной пластиковой бутылки с водой над моим ртом. Один раз кто-то из них, схитрил и налил вместо воды водку, но я учуял ее по запаху и отвернул лицо. Часть драгоценного напитка пропала даром, и Лев кричал на Аделаиду: «Еще раз, извергиня – и молись своей бомжовской богоматери, придушу! Не видишь, он двинутый: водку не пьет!»
Сколько это продолжалось, сказать сложно. Думаю, несколько дней. Все время шел дождь, день с трудом был отличим от ночи; впрочем, я и не стремился их различать. То меня знобило, начинался жар, я горел в лихорадке, понимая, что все – вот-вот наступит конец. А спустя десять-двенадцать часов обнаруживал, что здоров, просто слегка ноет поясница... Я не подхватил никакой заразы, вши, от которых чесался Лесик, меня, казалось, избегали. Этим метаморфозам не было объяснений, но я их и не искал. Лежал и бездумно глядел на каменный свод. Его узоры и изучил до мельчайших подробностей.
Абсолютная безысходность – это все, что я чувствовал. Никто не поможет – ни Харик, ни Шмарик; все это дурацкие придумки, бред воспаленного воображения. И никакого Человека Равновесия тоже нет, он нам с Сотниковым прислышался... А есть только мертвые Михалыч, Антон, Лева... Погибшие в банке ребята-охранники... За что? За деньги, за бумажки?! Да провались они!..