В общем, налицо было какое-то недоразумение. По логике, неурочное появление отдельно взятого приблудного сотрудника, да ещё из другой службы, не должно было вызвать такую бурю эмоций.
Что-то здесь не так.
Когда припадок слегка утих, они стали задавать странные вопросы:
— А где колонна?
Про колонну я был не в курсе, поэтому отвечать не стал, а потребовал немедленной встречи со старшим и наконец-то предъявил удостоверение.
Удостоверение моё никого не интересовало, едва глянув на него, первый стрелок провёл меня через пожарный выход, и радостно крикнул:
— Михалыч, тут один наш из области прорвался! От Гордеева! Колонна на подходе!
Затем он предупредил:
— Фойе простреливается насквозь, двигайся строго возле стенки, на карачках. Встанешь в рост — получишь пулю с первого этажа, шаг от стены — получишь пулю со второго и выше. Услышишь хлопок — падай, могут с подствольника[5] пальнуть. Давай, удачи…
… и убыл обратно на «пост».
Ага, хорошее такое напутствие.
Жизнеутверждающее.
Помните, в фойе были витрины?
Сейчас они отсутствовали.
Пол усеян битым стеклом и густыми хлопьями сажи, кое-где видны пятна крови. На полу и на стене — многочисленные выщерблины от пуль, вполне наглядно очерчивающие «мёртвую зону», примерно полтора на полтора метра. Очевидно, «шаг от стены — пуля, встанешь в рост — пуля» — это не прогноз на перспективу, а правило, подтверждённое печальной практикой.
Пахло порохом и жжёнными тряпками.
От буфета в сторону ближайшей выбитой витрины тянулся дымный шлейф: там горел костёр, вокруг которого сидели люди.
Двери в зрительный зал были открыты, оттуда доносился тихий надсадный стон.
На полу, у ближней ко мне стены, валялись детские рисунки. Стендов не было, скорее всего, их забрали на дрова.
По рисункам безжалостно потоптались грязными подошвами, но вряд ли из вредности: вдоль стены «мёртвая зона», отсыпанная штукатуркой из пробоин, поэтому там все и перемещаются.
Фредди-Мороз Дениса на удивление хорошо сохранился, его даже не заляпали грязью, только слегка помяли.
Посмотрел я на эти рисунки и что-то у меня внутри оборвалось и защемило…
Такое чувство, что у тебя было что-то хорошее, доброе, и ты вдруг это потерял. Причём, потерял без уважительных причин, глупо и бездарно, как говорит наш мелкий люмпен Юра: «прое…л на ровном месте». То есть, мало того что жалко и горько, так ещё и обидно за свою несусветную безалаберность (хмм… как будто ты был в состоянии всё это предотвратить, или даже хотя бы как-то повлиять на ход событий…).
— Ты чего там застрял? — вывел меня из задумчивости зычный голос из буфета. — Давай, вдоль стеночки, аккуратно, на карачках… шевелись!
Я двинулся к буфету, вдоль стеночки, как и было приказано, на четвереньках, и по пути, мимоходом, прихватил рисунок Дениса. Не знаю, зачем я это сделал, но получилось естественно и органично, как будто обронил принадлежащую мне вещь, полезную и нужную, и машинально подобрал. Свернул аккуратно рисунок, стараясь не делать резких сгибов и сунул во внутренний карман куртки. Негоже ему тут валяться, человечек столько труда вложил, переживал, охранял его от завистников…
Когда я добрался до дверей зрительного зала, тот же голос из буфета скомандовал:
— Двери прикрой! Пройдёшь, обратно открой.
В центральном проходе зрительного зала горел ещё один костёр. Рядом лежали люди, непонятно, живые или мёртвые, никто из них не двигался, но, судя по стонам, кто-то там точно был жив. Когда я закрыл ближнюю ко мне створку, кто-то плаксиво взвизгнул из зала:
— Не надо! Не надо закрывать! Вы что, уходите?! Вы что, бросаете меня?!
— Витя, угомонись, — властно прикрикнул давешний голос из буфета. — Никто тебя не бросает, человеку пройти надо…
Вокруг костра в буфете теснились два десятка людей, вооруженных преимущественно автоматами. Думаю, не ошибусь, если скажу, что это были сотрудники двух ведомств: в милицейской форме, и в спецназовской «чернухе», как у тех, что встречали меня во дворе, с грозными буквами на спине и груди, и несколько человек в «штатском».
Почти все были ранены: грязные окровавленные бинты, ссадины и кровоподтёки… Да нет, не почти, ни одного «чистого» я не заметил.
И самое страшное: все они смотрели на меня с какой-то непонятной надеждой и даже с обожанием, как будто я какое-то время назад был делегирован за спасением и сейчас должен был объявить, что всё чудесным образом утряслось и разрешилось.
От этих взглядов мне стало плохо.