С приходом к власти второго «глобального лидера» — Билла Клинтона — идею «нового мирового порядка» сменила идея глобализации, несущей благо и открывающей широкую перспективу для всех без исключения. Однако, как указывает Бжезинский, эта оптимистическая идея «споткнулась» на том, что мир после окончания «холодной войны» вовсе не стал благополучным. На период клинтоновского президентства пришлись эскалация насилия в Сомали, катастрофические события в Руанде с многомиллионными жертвами, этнические войны на Балканах, гражданская война в Шри-Ланке.
Ближний Восток в течение двух президентств Клинтона «оставался кровоточащей раной с незначительными улучшениями и серьезными откатами в израильско-палестинском мирном процессе»[51]. Бжезинский считает, что Клинтон дважды — в начале первого срока и незадолго до ухода из Белого дома — имел возможность продвинуть вперед израильско-палестинское урегулирование, но в этом не преуспел. А промежуточные годы и вовсе «прошли впустую — политика США постепенно переходила от нейтрального признания необходимости справедливого урегулирования ко все более односторонней произраильской линии»[52].
Между тем свою лепту в нарастание напряженности на Ближнем Востоке вносил Ирак. Непрерывно подогревалась иранская проблема. Кроме того, усиливался антиамериканизм, одним из проявлений которого стал антиамериканский терроризм, укреплявшийся по мере повышения политической температуры в регионе.
Все эти вызовы, констатирует Бжезинский, «требовали значительно большего, чем просто веры в исторический динамизм глобализации»[53].
В итоге «Клинтон оставил израильско-палестинские отношения в худшем состоянии, а положение на Ближнем Востоке более неустойчивым, чем оно было, когда он стал президентом»[54].
Но наиболее катастрофические ошибки совершил третий «глобальный лидер» — Дж. Буш-младший (ему посвящена глава «Катастрофа лидерства»). При нем оказалась востребована доктрина, которую Бжезинский называет «манихейской»[55]. Данная доктрина сформировалась задолго до 11 сентября 2001 года под воздействием группы консерваторов, чей стратегический взгляд «совпал с мнением израильской партии «Ликуд» и пользовался значительной поддержкой среди христианских фундаменталистов Америки»[56]. Этот стратегический взгляд заключался в убеждении, что вызов, исходивший ранее от СССР и коммунизма, ныне исходит от арабских государств и воинствующего ислама. Доктрина вполне могла бы остаться невостребованной, не случись 11 сентября. Но это катастрофическое событие «придало ей видимость актуальности»[57].
Чтобы доктрина казалась более респектабельной, ее творцы подчеркивали идейную преемственность по отношению к двум знаменитым работам. Тезис Френсиса Фукуямы из работы «Конец истории» о неизбежности демократии послужил «мощным обоснованием для тех, кто настаивал на том, чтобы Америка всеми доступными ей средствами выступала за продвижение демократии в качестве центрального направления политики США на Ближнем Востоке»[58].
Но одновременно неоконсерваторы адресовались к идее экзистенциального конфликта с исламом, высказанной Сэмюэлем Хантингтоном в работе «Столкновение цивилизаций».
«Результатом стала манихейская доктрина, с которой ни один из двух исследователей (то есть Фукуяма и Хантингтон) не мог бы примириться: демократия, столь убедительно провозглашаемая неотвратимой целью развития человечества, вступала в экзистенциальный конфликт в вопросе основных ценностей»[59], — пишет Бжезинский.
Если же говорить о стратегическом значении провозглашенной США «войны с террором», то она, по оценке Бжезинского, отражала «имперские заботы о сохранении контроля над ресурсами Персидского залива и желание представителей неоконсервативного направления укрепить безопасность Израиля путем устранения угрозы со стороны Ирака»[60].
По оценке Бжезинского, Белый дом оказался охвачен высокомерием. Но возмездие не заставило себя долго ждать[61]. (В этом месте некоторые эксперты не могут удержаться от комментария, что Бжезинский пишет о возмездии с чувством глубокого удовлетворения.) Война, названная «войной против террора» и все более приобретавшая «зловещую окраску столкновения со всем миром ислама», дискредитировала глобальное лидерство Америки. «Америка оказалась неспособной ни сплотить мир в связи с поставленной задачей, ни одержать решительную победу силой оружия. Ее действия разделили ее союзников, сплотили врагов и создали дополнительные возможности для ее соперников и недоброжелателей. Исламский мир был возбужден и приведен в состоянии ярой ненависти»[62].