Моше пытался проснуться.
Плач глухой ночью порождает много забавных моментов. И всяких ироничных курьезов. Это может показаться бессердечием, но это так.
Нана нервничала. Моше был сбит с толку. Его здравомыслящую подружку Нану вдруг стало что-то мучить. Видите? Вот первый ироничный курьез. Нану ничего не мучило. Она просто нервничала.
— Шш-такое? — спросил Моше. Ему так хотелось спать.
— Уттр вечра мдренее, — пробормотал он, мягко касаясь ее плеч. Потом рука упала на постель. Моше так устал. В голове у него все плыло. Но Нана не спала.
— Што слчилось? — спросил Моше. Он чувствовал себя беспомощным. Это, думал Моше, оттого, что он отчаянно хотел спать.
Но Моше чувствовал себя беспомощным не только из-за навалившегося сна. Я знаю: он чувствовал себя беспомощным, потому что Нана плакала. Вот и все. Просто из-за ее слез. По неким внутренним причинам чужие слезы всегда вводили Моше в ступор. Наши чувства, в конце концов, ограниченны. Мы чувствуем только то, что можем чувствовать. Не так уж это приятно, но это так. Это сложно, это трудно, и, повторюсь, не очень-то приятно.
Моше было трудно.
Он отодвинулся в тщетном беспокойстве. Он слушал плач Наны.
— Киса, может, ты бы, ну, может, ну ялюблютебя, знаешь? — говорил он.
— Нана, Нана, — напевал он ей в ухо голосом кумира публики в три часа ночи. Нана пыталась ответить.
— Прети, ммм, я. Я прост. Ох, прети, — сказала она.
Моше подумал, что все заканчивается. Может, это прелюдия к тишине, подумал он. И как только она не поймет, как хорошо спать, спатьспатьспать.
— Ланна, сказал он, — все хрошо.
Но нет. Это была не прелюдия к тишине. Не прелюдия ко сну. Это была прелюдия к повтору.
Пока Нана бормотала и всхлипывала, Моше исходил досадой. Он пытался рассмотреть невидимые часы, тикающие где-то на столике у кровати. Скоро рассвет, волновался Моше, должно быть, скоро, и он встанет с постели разбитым и усталым. Сможет ли он вспомнить слова своей роли, вот в чем вопрос. Он попытался мысленно пройтись по роли. В припадке истерики Моше не мог вспомнить ни одной фразы Слободана Милошевича. Он был в панике. Все было так шатко.
Глубокой ночью Моше был перепуган до глубины души. Он чувствовал опасность.
Когда он был маленьким и иногда просыпался ночью, испугавшись странных очертаний своих objets trouves,[6] хранившихся в шкафчике с игрушками, Моше точно знал, что он в безопасности. В детстве Моше никогда не боялся своих “прыгающих бобов”, матрешек или оранжевого с черными пятнами деревянного слона ростом в дюйм. Он не боялся, потому что в углу комнаты была лестница. Стоило подняться на несколько ступенек, и вот он, рай, на полочке в паре дюймов от потолка, где блестели в темноте раскрашенные деревянные животные. А если и это не поможет, он знал, что прямо за дверью его сторожит мама, в мохнатом кивере и красной форме с новенькими золотыми пуговицами, как и обещала.
Но теперь была глубокая ночь, и Моше было так одиноко. Он чувствовал груз своих лет. Всех двадцати шести с небольшим лет. Рядом плакала его подруга Нана.
— Пжалста, обними мня, — сказала она, — обними пжалста.
Ах, Моше, Моше. Испуганный Моше. Он был уже большой. И не мог совладать с происходящим.
5
На следующее утро Нана виновато занималась сексом с Моше.
Если вы еще не поняли, я хочу пояснить. Это не сексуальные отношения. Нет. Вы не то читаете. Вы читаете об их чувствах. Вы читаете об этике.
А Моше, взрослый Моше не чувствовал себя виноватым. Он был сверху. Он менял угол атаки, и вагина Наны всхлюпывала и похрюкивала в ответ. Но это не была его идеальная позиция. Нет, ему хотелось другого. Он хотел то, чего особенно любил. Что же он так любил? Постойте, сейчас я вам расскажу. Он особенно любил, когда Нана закидывала ноги кверху, прижимая их к груди, упираясь коленками в ключицы.
Но этим утром любимая позиция Моше была Нане не слишком по душе. Такое утро, думала Нана, не для прозаической секс-акробатики. Нет. Ее мучили раскаяние и альтруизм. Она хотела угостить Моше чем-то особенным. Она собиралась проделать то, о чем всегда мечтала. Моше всегда просил ее помечтать о том, чего бы ей хотелось. Она собиралась вести себя грязно.
“Грязно” означало “пописать”.
Ей надо сходить по-маленькому, сказала Нана, и она думает, пойти ей или нет. Пойти или не пойти? Дело в том, что она не знает, сможет ли дотерпеть. Она не знает, сможет ли донести до туалета.
Она назвала свое новое желание “свинячить”. В этот особый миг она сказала: “Хочу посвинячить”. В это утро Нана обернулась девочкой с мальчишескими замашками и инстинктами грудничка. А инстинкты неподвластны нашему контролю, это все знают.
— Хачуписть, — сказала Нана. Она произнесла это, закрыв глаза и напряженно выгнув шею. — Хочу, хочу писать. Можно выйти?
Она предлагала Моше наслаждение. Она предлагала свои извинения.
Нана изменила ему. Неверность любого из нас хоть на миг наполняет раскаянием. Но Нана чувствовала еще и вину, потому что у нее не было даже обычного оправдания неверности — катастрофически сильного сексуального желания. Нана была не слишком темпераментна. Если уж бросаться в секс с головой, думала она, так уж лучше с Моше. Поэтому Нана раскаивалась вдвойне. Вот почему она решила исследовать сексуальный аспект мочеиспускания. Из альтруизма.
Стоит заметить, что если это альтруизм, то в альтруизме есть кое-что хорошее. Если бы люди были альтруистичнее, их жизни стали бы куда сложнее. Их сексуальный репертуар мог бы обогатиться весьма пикантным образом.
— Бу-бу, — сказал Моше.
Честно говоря, он был поражен.
6
Сказать по правде, я не знаю, как следует относиться к писанию друг на друга. Не все относят это к разряду сексуальных манипуляций. Судя по всему, некоторых моча не возбуждает. Можно предположить, что мысленное зрелище журчащих, сплетающихся и расходящихся ручейков разной степени желтизны не способно оказать этим людям помощь в мастурбации.
Другие считают мочу триумфальной роскошью, частью сексуального пиршества. Для них это восхитительный момент, которому они отдают себя целиком, не забывая, как правило, приобрести непромокаемый наматрасник а “Заботливой мамочки” или, скажем, в “АСДА”.
Что до литературы, описывающей сей акт, у каждой из двух этих групп имеются свои идеи о том, о чем писать подобает, а о чем — нет. И те, и другие найдут что покритиковать в моем описании Наниных исследований. И тем, и другим будет трудно с ним сжиться. Для кого-то оно будет слишком откровенным, для кого-то недостаточно таковым. Я знаю. Но такой читатель меня не интересует. Меня не интересуют читатели, которые хотят отождествить себя с Наной или Моше. Меня интересуют читатели, которые хотят их понять. Особенно я хочу, чтобы они верно поняли позицию Моше.
Потому что позиция Моше была, видите ли, неопределенной. Он не был ни за, ни против. Позиция Моше состояла в том, что его можно было склонить к другой позиции.
Вначале Моше решил, что “свинячество” не для него. Он остановился и посмотрел на нее. Но Нана не могла оставить его в неуверенности. Она ловила кайф.
— Я не смогу сдержаться, — сказала она.
Нана и вправду хотела этого.
Существует психологический феномен, который недооценивают пропагандисты необычных сексуальных практик. Они верят, что каждый участник конкретного полового акта должен страстно желать именно этого вида секса. С их точки зрения нельзя, например, быть дилетантом в анальном фистинге. Нет, этому надо отдаваться с головой. Я так не думаю. Если вы не разделяете чью-то сексуальную фантазию, у вас могут возникать по этому поводу разные чувства. Некая фантазия может показаться вам неестественной и отвратительной. Или даже скучной. Но есть и еще один, довольно частый вариант.