Волленштейн пристально посмотрел на него.
— И как вы на него наткнулись? — поинтересовался он. Это явно была проверка.
— Образцы почвы, — ответил Бринк. — Мы изучали образцы почвы.
Волленштейн кивнул, однако вновь посмотрел на часы.
— Я должен заняться больными, — произнес он, поднимая чемоданчик и делая шаг к алтарю.
— Вы намерены их убить, так же как и Тардиффа? — кинул ему в спину Бринк. Волленштейн замер на месте и обернулся.
— Нет.
— Вы врач, — сказал Бринк. — Вы, как и я, давали клятву Гиппократа. Не навреди.
Волленштейн обернулся и ткнул Бринка в грудь затянутым в резину пальцем.
— Я причиняю вред лишь моим врагам.
Чайлдесс говорил, что они не должны ни в чем уступать врагу, но он ошибался.
— Даже не будь у вас врагов, — сказал он, — вы все равно нашли бы применение своей чуме. Я в этом убежден.
Волленштейн холодно посмотрел на него.
— Имейся она у вас, — произнес он и вновь звякнул чемоданчиком, — вы бы тоже нашли ей применение. Потому что не затем ли мы все это делаем, чтобы найти лекарство против заразы, которую вы готовы высыпать на наши головы? Чем же мы отличаемся от вас? — с этими словами он развернулся и зашагал по проходу. Его тощий подручный увязался за ним.
Когда они дошли до трех каменных ступенек, которые вели к алтарю, к ним присоединились еще двое эсэсовцев. Бринк направился следом, выдерживая дистанцию. Не слишком большую, чтобы все видеть, но и не слишком маленькую, чтобы эсэсовцы с автоматами не сочли нужным использовать против него свое оружие.
Волленштейн натянул на лицо маску, прикрыв ею рот и нос, и наклонился, чтобы поближе рассмотреть лица тех, кого Бринк отобрал для карантина. Мать Аликс сидела на полу, прислонившись к каменной стене, с ней еще шестеро. Волленштейн осмотрел каждого.
Бринк не сводил с него пристальных глаз. Волленштейн открыл чемоданчик и извлек из него шприц и стеклянную бутылочку с резиновой пробкой. Сняв пробку, он опустил в бутыль иглу шприца, а когда вытащил, то шприц был наполнен прозрачной жидкостью. Приподняв шприц, проверил дозировку. С того места, где он стоял, Бринк не мог на глазок точно определить дозу. Но жидкости было немного — один-два кубика.
Укол антибиотика получили все семеро. Немец протер им руки смоченным в спирте лоскутком ткани, после чего осторожно ввел препарат.
— Увезите их отсюда, — велел он своему подручному. — Поместите их временно в камеры жандармерии, а сами займитесь поисками грузовика, чтобы перевести их на ферму.
— Слушаюсь! — отрапортовал тощий парень и сделал знак двоим эсэсовцам. Те выбрали среди присутствующих четверых дюжих французов и поручили им помочь больным встать на ноги, преодолеть три алтарные ступеньки и доковылять до двери в противоположном конце церкви. Один француз подхватил на руки маленькую девочку, другой, хотя и не без труда, — мадам Пилон.
Волленштейн спустился с алтаря последним, вместе с тощим парнем и четверыми эсэсовцами. Отступая к двери, эти четверо для пущей убедительности размахивали туда-сюда дулами автоматов. Поравнявшись с Бринком, Волленштейн остановился.
— Вы на самом деле создали лекарство? — спросил он, и в его чемоданчике снова что-то звякнуло. В другой руке он держал пистолет, хотя ствол и был направлен в пол.
— Я такой же, как и вы, — ответил Бринк, на сей раз по-немецки. — Ich bin so wie du.[32] — Он посмотрел на пистолет, затем на чемоданчик и вновь на пистолет. — Нам с вами нужно поговорить. Я мог бы рассказать вам про свою работу в Дакаре. — Это была последняя сахарная косточка, какой он поводил перед носом Волленштейна. Последний крючок с наживкой.
— Не думаю, что в этом есть необходимость. Мы с вами разные, по крайней мере в данном случае. У меня есть вот это, — с этими словами Волленштейн тряхнул чемоданчиком и поднял пистолет. — У вас же нет ничего.
Бринк задержал дыхание. Но Волленштейн лишь повернулся и зашагал к двери. Щуплый парень засеменил следом, четверо эсэсовцев, наставив на людей автоматы, тоже попятились к выходу. Еще мгновение, и дверь захлопнулась.
Волленштейн, спрятавшись от дождя в дверном проеме, сорвал с себя маску, — она осталась болтаться у него на шее, — и стащил с потных ладоней резиновые перчатки. Руки тряслись.
Он хотел пристрелить вора, но не был уверен, что сможет нажать на спусковой крючок. Обычно такие вещи брал на себя Пфафф. Это Пфафф пристрелил Тардиффа, чтобы тот не мучился. Пфафф занимался евреями, которые были слишком слабы, чтобы проделать путь до крематория в Кане.