Волленштейн не мог решить для себя одного: почему у него чесались руки пристрелить американца? То ли потому, что тот солгал. То ли потому, что сказал правду. Может, этот наглец просто дразнил его своими россказнями про то, что якобы нашел антибиотик?
Но в одном американец был прав. Им действительно стоило поговорить, обсудить, что и как. Потому что с кем-то другим это было невозможно. Ни с Ниммихом, ни с Печником. Ведь что они понимали? Возможно, этот американец — один-единственный во всем мире, кто его понимает. Волленштейн посмотрел на часы. Времени на разговоры не было. Сейчас почти три часа утра. У него в запасе не более двадцати четырех часов. На улице хлестал черный дождь. Он быстро вернул Волленштейна на грешную землю. Казалось, сама природа очищает землю от скверны, как того хотел Грау. Эсэсовец с отвисшей губой стоял на противоположной стороне улицы, сверкая и переливаясь в электрическом свете кожаным плащом. Дождь каскадом стекал с его каски, но он, как ему было поручено, стоял на посту у дверей жандармерии, куда поместили семерых заболевших. Тех самых, кому он только что собственноручно сделал укол. В дверях полицейского управления показался Ниммих и, держа над собой газету, бегом бросился к нему через площадь, а когда добежал, то бросил ее на мостовую.
— Где Пфафф? — спросил Волленштейн.
— Еще не вернулся с Адлером, — доложил Ниммих. — Остальные все здесь, — и он указал на третью по счету дверь от жандармерии, на стекле которой краской было выведено Boulangerie.[33] — Они сказали, что проголодались, — добавил Ниммих, пожимая плечами.
Волленштейн произвел в уме подсчет. Иссмер и еще двое уехали с Адлером на грузовике. Пфафф уехал один, в принадлежащем тому полицейскому «рено» вслед за четверкой. Нужно было проследить, чтобы Адлер не добрался до телефона и не поднял тревогу. Семерых французов охранял всего один эсэсовец с отвисшей губой. Значит, еще семнадцать сидят в булочной.
— Найди мне машину, — велел он Ниммиху. — Мне нужно срочно вернуться на ферму.
— Машину? Но где я ее найду? Кляйн, и тот не нашел второго грузовика, когда вам понадобилось, — с этими словами Ниммих помахал рукой в сторону часового у входа в жандармерию. Ясно, значит, это Кляйн.
— Поди спроси у гауптмана Грау. Он тут самый главный. Это вон там, дальше по улице, — и Волленштейн указал в сторону гавани. — Скажи ему, что я все уладил, но мне нужен транспорт. Все что угодно, лишь бы с мотором. Я вернусь чуть позже сегодня. А за доставленные неудобства обещаю ему двадцать литров бензина.
Ниммих посмотрел на него, и Волленштейн заметил, что к парню вернулся нервный тик.
— Я все расскажу тебе, когда будем ехать обратно, — успокоил он его и снова посмотрел на часы. Еще одна минута.
Но у Ниммиха вновь нашлись вопросы.
— А как с ними? — он мотнул головой в сторону жандармерии.
— С ними остался Кляйн, — ответил Волленштейн и указал на эсэсовца под дождем. — Отправь двоих охранять церковь. Я оставлю для Пфаффа приказы. А пока давай, найди мне четыре колеса, да поживее.
Ниммих не сразу кинулся выполнять его поручение. Он постоял с полминуты, затем кивнул и, втянув голову в плечи, выскочил на дождь.
Волленштейн нащупал блокнот, извлек его из внутреннего кармана и, вытащив спрятанный между страниц карандаш, написал жирными печатными буквами несколько слов.
«Полицейский и врач требуют особого обращения».
Он еще на пару секунд задержал карандаш над листом бумаги. Может, добавить что-то еще? Он посмотрел на часы. Прошло еще три минуты. Нет, без Пфаффа ему никак не обойтись. Он нужен ему сейчас, особенно на ферме. Он и его толстая обманчиво-добродушная физиономия, за которой скрывалась звериная жестокость.
«Перевези фр. из жандармерии на ферму. Смотри за Адлером. Никаких звонков»
— набросал он на бумаге и, поставив подпись, вырвал лист из блокнота, сложил его и крикнул Кляйну, подзывая его к себе. Парень прибежал на его зов лишь со второго раза.
— Отдай это унтершарфюреру Пфаффу, когда он вернется. Вернее, как только он вернется.
Парень кивнул.
На улице послышался рокот мотора, и из-за угла показался грязный «кюбельваген». С обеих сторон у него не было окон, а верх брезента прорван почти по всей длине. Ниммих остановил колымагу в нескольких метрах от Волленштейна. Да, придется помокнуть, подумал тот, обойдя тупой нос автомобильчика, и сел в кабину. Ниммих завел мотор, и «кюбельваген» затрясся по булыжной мостовой. Волленштейн сжал зубы, чтобы те не клацали на каждом ухабе.