LXXXIII
Но скоро дни забот пришли на сменуВеселым дням, и в мрачный старый домВернулся вновь я к духоте и плену.И в комнате перед моим окномНеумолимую глухую стенуДоныне помню: вид ее знакомДо самых мелких трещинок и пятен,Казенный желтый цвет был неприятен.
LXXXIV
Разносчицы вдали я слышать могПевучий голос: «Ягода морошка».Небес едва был виден уголокНад крышами, где пробиралась кошкаИ трубочист; со сливками горшокКухарка ставит в ящик за окошко;И как воркует пара голубей,Я слышу в тихой комнате моей.
LХХХV
Когда же Летний сад увидел снова,Я оценил свободу летних дней.С презрением, не говоря ни слова,Со злобою смотрел я на детей,Играющих у дедушки-Крылова,И, всем чужой, один в толпе людей,Старался няню, гордый и пугливый,Я увести к аллее молчаливой.
LXXXVI
В сквозной тени трепещущих березНа мраморную нимфу или фавнаСмотрел я, полный нелюдимых грез;И статуя Тиберия[35] забавна, —Меня смешил его отбитый нос,Замазкою приклеенный недавно.Сентябрь дубы и клены позлащал,Крик ворона ненастье предвещал...
LXXXVII
Стучится дождь однообразно в стекла.К экзаменам готовлюсь я давно,Зевая, год рожденья Фемистокла[36]Твержу уныло и смотрю в окно:В грязи шагая, охтинка промокла...И сердце скукой мертвою полно.Решить не в силах трудную задачу,Над грифельной доской едва не плачу.
LXXXVIII
Но вот пришел великий грозный час:Вступая в храм классической науки,Чтобы держать экзамен в первый класс, —Я полон дикой робости и муки.Смотрю в тетрадь, не подымая глаз,Лицо в чернилах у меня и руки,И под диктовку в слове «осенять»Не знаю, что поставить – е иль ъ.
LXXXIX
Я помню место на второй скамейке,Под картою Австралии, для книгМой пыльный ящик, карандаш, линейки,Казенной формы узкий воротник,Мучительный для детской тонкой шейки.Спряжение глаголов я постигС большим трудом; и вот я – в новом мире,Где божество – директор в вицмундире.
ХС
ХСI
А говорить по-русски не умели.И, в сокровенный смысл частицы ut[39]Стараясь вникнуть, с каждым днем глупели.Гимнастика ума – полезный труд,Направленный к одной великой цели:Нам выправку казенную дадутДля русского, чиновничьего строя,Бумаг, служебных дел и геморроя.
ХСII
Так укрощали в молодых сердцахВольнолюбивых мыслей дух зловредный;Теперь уже о девственных лесах,О странствиях далеких мальчик бедныйНе помышлял: потухла жизнь в очах.В мундир затянут, худенький и бледный,По петербургской слякоти пешкомЯ возвращался в наш холодный дом.
XCIII
Манить ребенка воля перестала:Царил над нами дух военных рот.Как в тонких стенках твоего кристалла,Гомункул, умный маленький урод,Душа без жизни в детях жить устала...Болезненный и худосочный род —К молчанию, к терпенью предназначен,Чуть не с пеленок деловит и мрачен.
XCIV
В тот час, как темной грифельной доскиИ словарей коснулся луч последнийТуманного заката, и тоскиНапев был полон в комнате соседнейСтарухи няни, штопавшей чулки, —Далекий шум послышался в передней...Мне было скучно, и на груды книгЯ головой усталою поник...
ХСV
Вдруг голос мамы, шорох платья милый,Ее шагов знакомый легкий звук...Я побледнел и алгебры постылойУчебник на пол выронил из рук.Не от любви с неудержимой силойЗабилось сердце, – это был испуг:Я в классицизме, в мертвом книжном хламеТак одичал, что позабыл о маме
XCVI
За год разлуки: как угрюмый зверь,Со злобою смотрел на злые лицаУчителей; казалася теперьМне падежей неправильных таблицаВажней любви... От матери за дверьЯ спрятался; как пойманная птица,Дрожал в углу, безмолвие храня, —И вдруг она увидела меня...