ХХХVIII
И долго я в ту ночь не мог уснуть:Все чудились мне тихие рыданья;Предчувствием беды сжималась грудь.Я встал; лишь уличных огней мерцаньеПо комнате мне озаряло путь,Когда среди глубокого молчанья,Как вор, прокравшись в темный длинный зал,Я разговор из спальни услыхал:
XXXIX
«Он может повредить моей карьере...Каков щенок, мальчишка, нигилист!» —«Ну, денег дай ему по крайней мере:Он вспыльчив, сердцем же он добр и чист...»Я ухо приложил к закрытой двериИ в темноте внимал, дрожа, как лист,И страшно было мне, стучали зубы:Слова отца безжалостны и грубы.
XL
С тех пор прошли года, но помню то,Что слышал там: осталось в сердце жало.«Он – сын твой, не губи его, – за что?..» —«Ведь я сказал: дам сорок в месяц». – «Мало». —«А сколько ж?» – «Сто». – «Ну, пятьдесят...» —«Нет, сто...»Мольбою долгой, долгой и усталой,Упрямой силою любви своейОна боролась с ним из-за грошей.
XLI
Я слов уже не слышал – только звукиВсе тех же просьб: так падает водаИ точит твердый камень; лишь от скукиОн делал ей уступку иногда.Она ему в слезах целует руки,Терпеньем побеждает, как всегда,Смирением глубоким и притворством,И жертв незримых медленным упорством.
XLII
Мы грешны все: я не сужу отца.Но ужаса я полн и отвращеньяК семейной пытке, к битве без конца,Без отдыха, где нет врагу прощенья,Где только бледность кроткого лицаИль вздох невольный выдает мученья:Внутри – убийство, а извне хранитЗаконный брак благопристойный вид.
XLIII
Когда же утром мы при лампе всталиИ за окном, сквозь мокрый снег и тень,С предчувствием заботы и печалиРождался вновь ненужный серый день,За кофием от няни мы узнали,Что мать больна, что у нее мигрень:И вещая тоска мне сердце сжала.Три дня она в постели пролежала.
ХLIV
И может быть, то первый приступ былБолезни тяжкой, длившейся годами,Неисцелимой; все же гневный пылОтца смягчен был долгими мольбами.Хотя он ссоры с Костей не забыл,Но поневоле, уступая маме,Не одобряя баловства детей, —Не сорок дал ему, а сто рублей.
XLV
И жизнь пошла, чредой однообразной:Зазубрины и пятнышки чернилВсе те же на моей скамейке грязной,Родной язык коверкая, долбилЯ тот же вздор латыни безобразной,И года три под мышками теснилВсе в том же месте мне мундирчик узкий,На завтрак тот же сыр и хлеб французский.
XLVI
Лимониус, директор, глух и стар,Софокла нам читал и Одиссею,Нас усыплять имея редкий дар;Но до сих пор пред ним благоговею,Лишь вспомню, с крепким запахом сигар,Я вицмундир перед скамьей моеюИ тонкий пух седых его волосИ в голубых очках багровый нос.
XLVII
Урок по спрятанной в рукав бумажке,Бывало, всякий бойко отвечал.При нем играли в карты мы и в шашки:Нам добродушный немец все прощал;Но вдруг за белый воротник рубашкиНеформенной, за галстук он кричалС нежданным пылом ярости безмернойИ тем внушал нам трепет суеверный.
XLVIII
XLIX
Ответов ждал со страхом и томленьем,Краснея сам, смущаясь и дрожа:Ему казалась личным оскорбленьемНеправильная форма падежа,Ему глагол с неверным удареньемИз наших уст был как удар ножа.Земному чуждый, пламенный фанатик,Писал он ряд ученейших грамматик.
L
Читал Платона Бюрик – не педант,Напротив, весельчак, но злейший в мире,Весь белый, бритый, выхоленный франт,В обрызганном духами вицмундире;К жестоким шуткам он имел талант:Того, кто знал урок, оставив в мире,Он робкого лентяя выбиралИ долго с ним, как с мышью кот, играл.
LI
Несчастный мальчик, с мнимою отвагой,К доске уже бледнея подходил;Тот одобрял его, шутил с беднягойИ понемногу в дебри заводил,Не торопясь; но покрывались влагойГлаза его, он медленно цедилСлова сквозь зубы и в дремоте сладкойЛаскал тихонько подбородок гладкий.
вернуться
43
По-видимому, имеется в виду Катон Старший (234 – 149 до н. э.) – римский государственный деятель и писатель, поборник общественных интересов и чистоты нравов.
вернуться
44
вернуться
45