XIX
Лет с десяти страдал уже хандройИ склонностью к чахотке наш герой —Родителей печальное наследство.Как бред тяжелый промелькнуло детство.С болезненной, угрюмою душой,Сережа был ребенком некрасивым,Мечтательным и странно молчаливым.
ХХ
Наследственность, мы все – твои рабы!Твоим слепым законам жизнь покорна,Со дня рожденья будущей судьбыВ нас тихо спят невидимые зерна:Мы ей должны отдаться без борьбы.Из рода в род болезнь и преступленьяПередают друг другу поколенья...
XXI
И зверь таится в каждом из людей,И тысячами уз порабощенный,Он не смирился: в денди наших днейПод оболочкой моды утонченнойПорой сквозят инстинкты дикарей —С их жаждой крови, ужасом и мраком, —Под этим белым галстуком и фраком.
ХХII, XXIII
……………………………
XXIV
В гимназии невыносимый гнетСхоластики пришлось узнать Сереже...Словарь да синтаксис; из года в годОн восемь лет твердил одно и то же.Как из него не вышел идиот,Как бедный мозг такую пытку вынесНепостижимо. «Panis, piscis, crinis»[10], —
XXV
Вот вся наука... Иногда веснойОн ласточкам завидовал. Не учатОни Aorist первый и второй,Грамматикой латинской их не мучат.Пока бедняга с жгучею тоскойСмотрел, как в синем небе реют птицы,Он получал нули да единицы.
XXVI
Когда зимой пленяло солнце взорСквозь дым багровый ласковым приветом,И душный класс, и мрачный коридорБыл озарен янтарным полусветом, —О, как Сережа рвался на простор,И как хотел он, весь отдавшись бегу,Лететь в санях по блещущему снегу!
ХXVII
Над Ксенофонтом голову склонив,Он забывал о грозном педагоге,Смотрел куда-то вдаль и был счастлив...Но вдруг звучал над ухом голос строгий:«Скажите мне от amo [11] конъюктив!» —И со скамьи мечтатель пробужденныйВставал, дрожащий, робкий и смущенный.
XXVIII
Домой он не на радость приходил:И отдохнуть не смел ребенок бедный.Над Цицероном выбившись из сил,Еще князей удельных он зубрилДо полночи, измученный и бледный,Чтоб утром под дождем бежать скорейВ гимназию при свете фонарей.
XXIX, ХХХ, XXXI
………………………………
ХХХII
Немудрено, что, кончив курс, СергейСчитал весь мир печальною ошибкой.Озлобленный, далекий от людей,Он осуждал с презрительной улыбкойИх с высоты учености своей,Искал спасенья в отрицанье чистом —И вообще был крайним пессимистом.
XXXIII
Но он – студент. Какой счастливый день!С каким восторгом он вошел под сеньТаинственных больших аудиторий.Он с трепетом заглядывает в теньНемых библиотек, лабораторий;На лекциях он – весь вниманье, слух...Но скоро в нем научный жар потух.
XXXIV
С тупым лицом, рябой и косоглазый,Какой-то метафизик примирялУченье церкви с Кантом. Он дремал,Цедя сквозь сон медлительные фразы,И, не боясь свистков, провозглашалТот принцип, что почтенье к людям надоОпределять количеством оклада.
XXXV
Сереже было стыдно; а потомНа кафедру взошел старик с лицомПергаментным, в очках; губа отвисла,И мутный взор потух. Беззубым ртомЗашамкал он уныло числа, числа...История – без образов, без лиц,Ряды хронологических таблиц!..
XXXVI
Но вот – юрист; он обожал остроты,Был фат, носил фальшивый бриллиант,Не знал предмета, но имел талантПридумывать словечки, анекдотыИ пошлости. Сереже этот франтКазался неприличным и вульгарным;Он, впрочем, был довольно популярным.
ХХХVII
В своих товарищах не мог СергейУзнать студента добрых старых дней.Где искренность, где шумные беседы,Где буйный пыл заносчивых речей,Где сходки, красные рубашки, пледы,Где сумрачный Базаров-нигилист?..Теперешний студент так скромен, чист
XXXVIII
И аккуратен: он смирней овечкиОн маменькин сынок, наследства ждет,Играет в винт и в ресторане пьетШампанское, о тепленьком местечкеХлопочет, пред начальством шею гнет,Готовь стоять просителем у двериИ думает о деньгах, да карьере...