Июль 1912
Подольск
* * *
Безумие белого утра смотрело в окно,И было все странно-возможно и все – все равно.
И было так странно касаться, как к тайным мечтам,К прозрачному детскому телу счастливым губам.
Но облачный день засветился над далыо лесной,Все стало и ясно, и строго в оправе дневной.
Ночные безумные бездны, где все – все равно,Сменило ты, солнце, сменило ты, Бородино!
Вот снова стоит император, и грозный призывМне слышен на поле кровавом, меж зреющих нив:
«Что страсти пред гимном победы, пред зовом Судьбы!Мы все «увлекаемся Роком», все – Рока рабы!»
Свет солнца, даль нив, тень былого! Как странно давноБезумие белого утра смотрело в окно!
Июль 1912
Бородино
* * *
Это чувство – странно-невозможного,Вдруг обретшего и кровь и плоть,В миг воспоминания тревожногоЯ стараюсь тщетно побороть!
Помнятся, и видятся, и движутсяВымыслы безудержной мечты.Словно перлы сказочные нижутсяВ ожерелье жуткой красоты!
И глазам так больно от слепительнойВспышки перепутанных огней...Но – все было в жизни ли действительной,Иль в игре сновидящих теней?
Здесь я – тайн достигший иль обманутыйСладостным предчувствием чудес?И боюсь, чтоб перлов блеск с протянутойНити, лишь проснусь я, не исчез!
Ах, как знак призвания не ложногоС неба кинь мне светлую милоть,Ты, виденьям странно-невозможногоДаровавшая и кровь и плоть!
<1916>
* * *
Мне вспомнить страшно, вспомнить стыдноМои безумные слова, —Когда, качаясь серповидно,Тень на стене была жива;
Когда клонилось к телу тело,Уста искали влажных уст,И грезе не было предела,А внешний мир был странно-пуст.
Я верил, или я не верил?Любил вполне, иль не любил?Но я земное небом мерилИ небо для земли забыл!
Качались тени. Губы млели.Светилась тела белизна.И там, вкруг сумрачной постели,Была блаженная страна, —
Страна, куда должны причалитьВсе золотые корабли,Где змей желаний сладко жалитИ душен аромат земли!
И не было ни стен, ни комнат, —Хмель солнца, пьяная трава...О, неужели мысли вспомнятМои безумные слова!
1912
* * *
Месяц в дымке отуманеннойВ тусклом небе, словно раненый,Обессиленный лежит.Все огни давно погашены;Издалека голос башенныйЧто-то грустное гудит.
Возвращаюсь вновь под утро я.Вновь Минерва, дева мудрая,Держит, как маяк, копье.Там, где Лар стоит отеческий,Мне гласит гекзаметр греческий:«В мире каждому свое!»
Надо улицей пустынноюПроходить мне ночью длинною,После вздохов роковых,Чтоб укусы и объятия,Чтоб восторги и проклятияПревратить в бессмертный стих.
1913
«Я помню легкие пиластры...»
Und mein Stamm sind jene Asra,
Welche sterben, wenn sie lieben.
Я помню легкие пиластрыЗакатных облаков в огне,Когда, со мной целуя астры,Ты тихо прошептала мне:«И я, и я – из рода азров!»
Я помню бред безумной ночи,Бред клятв, и ласк, и слез, и мук,Когда, вперив в молчанье очи,Ты повторила, с хрустом рук:«И я, и я – из рода азров!»
И помню я твой взгляд застывший........................И в этот миг, как меч губивший,Твои слова я вспомнил вновь:Да, ты была из рода азров!
И никогда к тебе, волнуемЖеланьем, не прильну без слов!Ты не коснешься поцелуемМоих седеющих висков!Да, ты была из рода азров!
И не смотреть нам на пиластрыВечерних облаков в огне,И ты, со мной целуя астры,Не повторишь мне, как во сне;«И я, и я – из рода азров!»
1913
* * *
Я не был на твоей могиле;Я не принес декабрьских розНа свежий холм под тканью белой;Глаза других не осудилиМоих, от них сокрытых, слез.
Ну что же! В неге онемелой,Еще не призванная вновь,Моих ночей ты знаешь муки,Ты знаешь, что храню я целойВсю нашу светлую любовь!
Что ужас длительной разлукиПарит бессменно над душой,Что часто ночью, в мгле холодной,Безумно простирая руки,Безумно верю: ты со мной!