1917 или 1919
* * *
Я доживаю полстолетья,И на событья все яснейМогу со стороны смотреть я,Свидетель отошедших дней.
Мое мечтательное детствоКасалось тех далеких лет,Когда, как светлое наследство,Мерцал «Реформ» прощальный свет.
И, мальчик, пережил, как быль, яТе чаянья родной земли,Что на последние усильяВ день марта первого ушли.
Потом упала ризой чернойНа всю Россию темнота,Сдавила тяжко и позорноВсех самовластия пята.
Я забывал, что снилось прежде,Я задыхался меж других,И верить отвыкал надежде,И мой в неволе вырос стих.
О, как забилось сердце жадно,Когда за ужасом ЦусимПромчался снова вихрь отрадныйИ знамя красное за ним!
Но вновь весы судьбы качнулись,Свободы чаша отошла.И цепи рабства протянулись,И снова набежала мгла.
Но сердце верило... И сноваГром грянул, молнии зажглись,И флаги красные сурово
Взвились в торжественную высь.Простой свидетель, не участник,Я ждал, я верил, я считал...
1919
* * *
Я вырастал в глухое время,Когда весь мир был глух и тих.И людям жить казалось в бремя,А слуху был ненужен стих.
Но смутно слышалось мне в безднахНевнятный гул, далекий гром,И топоты копыт железных,И льдов тысячелетних взлом.
И я гадал: мне суждено лиУвидеть новую лазурь,Дохнуть однажды ветром волиИ грохотом весенних бурь.
Шли дни, ряды десятилетий.Я наблюдал, как падал плен.И вот предстали в рдяном свете,Горя, Цусима и Мукден.
Год Пятый прошумел, далекойСвободе открывая даль.И после гроз войны жестокойБыл Октябрем сменен февраль.
Мне видеть не дано, быть может,Конец, чуть блещущий вдали,Но счастлив я, что был мной прожитТоржественнейший день земли.
Март 1920
* * *
Пусть вечно милы посевы, скаты,Кудрявость рощи, кресты церквей,Что в яркой сини живут, сверкая, —И все ж, деревня, прощай, родная!Обречена ты, обречена тыЖелезным ходом судьбы своей.
Весь этот мирный, весь этот старый,Немного грубый, тупой укладПомеркнуть должен, как в полдень брачныйРассветных тучек узор прозрачный,Уже, как громы, гудят удары,Тараны рока твой храм дробят.
Так что ж! В грядущем прекрасней будетЗемли воскресшей живой убор.Придут иные, те, кто могучи,Кто плыть по воле заставят тучи,Кто чрево пашни рождать принудят,Кто дланью сдавят морской простор.
Я вижу – фермы под вязью кленов;Извивы свежих цветных садов;Разлив потоков в гранитах ярок,Под легкой стаей моторных барок,Лес, возращенный на мудрых склонах,Листвы гигантской сгущает кров.
Победно весел в блистаньи светов,Не затененных ненужной мглой,Труд всенародный, труд хороводный,Работный праздник души свободной,Меж гордых статуй, под песнь поэтов,Подобный пляске рука с рукой.
Ступив на поле, шагнув чрез пропасть,Послушны чутко людским умам,В размерном гуле стучат машины,Взрывая глыбы под взмах единый,И, словно призрак, кидают лопастьС земли покорной ввысь, к облакам.
22 июля 1920
Бессонная ночь
За окном белый сумрак; над крышамиЗвезды спорят с улыбкой дневной;Вскрыты улицы темными нишами...– Почему ты теперь не со мной?
Тени комнаты хищными птицамиВсе следят, умирая в углах;Все смеются совиными лицами;Весь мой день в их костлявых когтях.
Шепчут, шепчут: «Вот – мудрый,прославленный,Эсотерик, кто разумом горд!Он не гнется к монете заржавленной,Не сидит он меж книг и реторт!
Юный паж, он в наивной влюбленностиПозабыл все морщины годов,Старый Фауст, в зеркальной бездонностиОн das Weiblicht[66] славить готов.
Любо нам хохотать Мефистофелем,В ранний час поникая во мглу,Над его бледным, сумрачным профилем,Что прижат к заревому стеклу!»
– Полно, тени! Вы тщетно насмешливы!Иль для ваших я стрел уязвим?Вами властвовать знаю! Не те ж ли вы,Что склонялись пред счастьем моим?
Вновь ложитесь в покорной предельности, —Тайте робко в улыбке дневной,Вторьте крику свободной безвольности:«Почему ты теперь не со мной!»