Но Дружбы нет со мной. Печальный вижу яЛазурь чужих небес, полдневные края;Ни музы, ни труды, ни радости досуга —Ничто не заменит единственного друга.Ты был целителем моих душевных сил;О неизменный друг, тебе я посвятилИ краткий век, уже испытанный Судьбою,И чувства – может быть спасенные тобою!Ты сердце знал мое во цвете юных дней;Ты видел, как потом в волнении страстейЯ тайно изнывал, страдалец утомленный;В минуту гибели над бездной потаеннойТы поддержал меня недремлющей рукой;Ты другу заменил надежду и покой;Во глубину души вникая строгим взором,Ты оживлял ее советом иль укором;Твой жар воспламенял к высокому любовь;Терпенье смелое во мне рождалось вновь;Уж голос клеветы не мог меня обидеть,Умел я презирать, умея ненавидеть.Что нужды было мне в торжественном судеХолопа знатного, невежды <при> звезде,Или философа, который в прежни летаРазвратом изумил четыре части света,Но просветив себя, загладил свой позор:Отвыкнул от вина и стал картежный вор?Оратор Лужников, никем не замечаем,Мне мало досаждал своим безвредным лаемМне ль было сетовать о толках шалунов,О лепетаньи дам, зоилов и глупцовИ сплетней разбирать игривую затею,Когда гордиться мог я дружбою твоею?Благодарю богов: прешел я мрачный путь;Печали ранние мою теснили грудь;К печалям я привык, расчелся я с СудьбоюИ жизнь перенесу стоической душою.
Одно желание: останься ты со мной!Небес я не томил молитвою другой.О скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки?Когда соединим слова любви и руки?Когда услышу я сердечный твой привет?…Как обниму тебя! Увижу кабинет,Где ты всегда мудрец, а иногда мечтательИ ветреной толпы бесстрастный наблюдатель.Приду, приду я вновь, мой милый домосед,С тобою вспоминать беседы прежних лет,Младые вечера, пророческие споры,Знакомых мертвецов живые разговоры;Поспорим, перечтем, посудим, побраним,Вольнолюбивые надежды оживим,И счастлив буду я; но только, ради бога,Гони ты Шепинга от нашего порога.
* * *
Кто видел край, где роскошью природыОживлены дубравы и луга.Где весело шумят <и> блещут водыИ мирные ласкают берега,Где на холмы под лавровые сводыНе смеют лечь угрюмые снега?[Скажите мне: кто видел край прелестный,Где я любил, изгнанник неизвестный]?
Златой предел! любимый край Эльвины,К тебе летят желания мои!Я помню скал прибрежные стремнины,Я помню вод веселые струи,И тень, и шум – и красные долины,Где [в тишине] простых татар семьиСреди забот и с дружбою взаимнойПод кровлею живут гостеприимной.
Всё живо там, все там очей отрада,Сады татар, селенья, города:Отражена волнами скал громада,В морской дали теряются суда,Янтарь висит на лозах винограда;Б лугах шумят бродящие стада…И зрит пловец – могила МитридатаОзарена сиянием заката.
И там, где мирт шумит над падшей урной,Увижу ль вновь сквозь темные лесаИ своды скал, и моря блеск лазурный.И ясные, как радость, небеса?Утихнет ли волненье жизни бурной?Минувших лет воскреснет ли краса?Приду ли вновь под сладостные тениДушой уснуть на лоне мирной лени?[15]
* * *
Раззевавшись от обедни,К К<атакази> еду в дом.Что за греческие бредни,Что за греческой содом!Подогнув под <-> ноги,За вареньем, средь прохлад,Как египетские боги,Дамы преют и молчат.
"Признаюсь пред всей Европой, —Хромоногая кричит: —М<аврогений> толсто<->ыйДушу, сердце мне томит.Муж! вотще карманы грузноТы набил в семье моей.И вотще ты пятишь гузно,М<аврогений> мне милей".
Здравствуй, круглая соседка!Ты бранчива, ты скупа,Ты неловкая кокетка,Ты плешива, ты глупа.Говорить с тобой нет мочи —Всё прощаю! бог с тобой;Ты с утра до темной ночиРада в банк играть со мной.
Вот еврейка с Тадарашкой.Пламя пышет в подлеце,Лапу держит под рубашкой,Рыло на ее лице.Весь от ужаса хладею:Ах, еврейка, бог убьет!Если верить Моисею,Скотоложница умрет!
вернутьсяКогда луны сияет лик двурогой И луч ее во мраке серебрит Немой залив и [склон горы] отлогой И хижину, где поздний огнь горит — И с седоком приморского дорогой Привычный конь над бездною бежит… И в темноте, как призрак безобразный, Стоит вельблюд, вкуш<ая> отдых праздный.
15
В последней незавершенной рукописной редакции четвертая строфа читается так: