И вся Москва покойно спит,Забыв волнение боязни.А площадь в сумраке ночномСтоит, полна вчерашней казни.Мучений свежий след кругом:Где труп, разрубленный с размаха,Где столп, где вилы; там котлы.Остывшей полные смолы;Здесь опрокинутая плаха;Торчат железные зубцы,С костями груды пепла тлеют,На кольях, скорчась, мертвецыОцепенелые чернеют…[Недавно кровь со всех сторонСтруею тощей снег багрила,]И подымался томный стон,Но смерть коснулась к ним, как сонСвою добычу захватила.Кто там? Чей конь во весь опорПо грозной площади несется?Чей свист, чей громкий разговорВо мраке ночи раздается?Кто сей? – Кромешник удалой.Спешит, летит он на свиданье,В его груди кипит желанье.Он говорит: "Мой конь лихой,Мой верный конь! лети стрелой!Скорей, скорей!.." Но конь ретивыйВдруг размахнул плетеной гривойИ стал. Во мгле между столповНа перекладине дубовойКачался труп. Ездок суровыйПод ним промчаться был готов.Но борзый конь под плетью бьется,Храпит, и фыркает, и рветсяНазад. "Куда? мой конь лихой!Чего боишься? Что с тобой?Не мы ли здесь вчера скакали,Не мы ли яростно топтали,Усердной местию горя,Лихих изменников царя?Не их ли кровию омытыТвои булатные копыты!Теперь ужель их не узнал?Мой борзый конь, мой конь удалый.Несись, лети!.." И конь усталыйВ столбы проскакал.
* * *
Весна, весна, пора любви,Как тяжко мне твое явленье,Какое томное волненьеВ моей душе, в моей крови…Как чуждо сердцу наслажденье…Всё, что ликует и блестит,[Наводит] скуку и томленье.
—
Отдайте мне метель и вьюгуИ зимний долгой мрак ночей.
<Кипренскому.>
Любимец моды легкокрылой,Хоть не британец, не француз,Ты вновь создал, волшебник милый,Меня, питомца чистых Муз, —И я смеюся над могилой,Ушед на век от смертных уз.
Себя как в зеркале я вижу,Но это зеркало мне льстит.Оно гласит, что не унижуПристрастья важных Аонид.Так Риму, Дрездену, ПарижуИзвестен впредь мой будет вид.
Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной
Земли достигнув наконец,От бурь спасенный провиденьем.Святой владычице пловецСвой дар несет с благоговеньем.Так посвящаю с умиленьемПростой, увядший мой венецТебе, высокое светилоВ эфирной тишине небес,Тебе, сияющей так милоДля наших набожных очес.
Поэт
Пока не требует поэтаК священной жертве Аполлон,В заботах суетного светаОн малодушно погружен;Молчит его святая лира;Душа вкушает хладный сон,И меж детей ничтожных мира,Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глаголДо слуха чуткого коснется,Душа поэта встрепенется,Как пробудившийся орел.Тоскует он в забавах мира,Людской чуждается молвы,К ногам народного кумираНе клонит гордой головы;Бежит он, дикой и суровый,И звуков и смятенья полн,На берега пустынных волн,В широкошумные дубровы…
* * *
Близ мест, где царствует Венеция златая,Один, ночной гребец, гондолой управляя,При свете Веспера по взморию плывет,Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.Он любит песнь свою, поет он для забавы,Без дальных умыслов; не ведает ни славы,Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн,Умеет услаждать свой путь над бездной волн.На море жизненном, где бури так жестокоПреследуют во мгле мой парус одинокой,Как он, без отзыва утешно я поюИ тайные стихи обдумывать люблю.
Из Alfieri.[47]
Сомненье, страх, порочную надеждуУже в груди не в силах я хранить;Неверная супруга я ФилиппуИ сына я его любить дерзаю!..Но как же зреть его и не любить?Нрав пылкий, добрый, гордый, благородный,Высокий ум, с наружностью прекраснойПрекрасная душа… Зачем природаИ небеса таким тебя создали?Что говорю? Ах! так ли я успеюИз глубины сердечной милый образИскоренить? – О, если пламень мойПодозревать он станет! Перед нимВсегда печальна я; но избегаюЯ встречи с ним. Он знает, что весельеВ Испании запрещено. Кто можетВ душе моей читать? Ах, и самойНе можно мне. И он, как и другие,Обманется – и станет, как других,Он убегать меня… Увы, мне, бедной!..Другого нет мне в горе утешенья,Окроме слез, и слезы – преступленье.Иду к себе: там буду на свободе…Что вижу? Карл! – Уйдем, мне изменитьИ речь, и взор – всё может: ах, уйдем.
Послание Дельвигу
Прими сей череп, Дельвиг, онПринадлежит тебе по праву.Тебе поведаю, барон,Его готическую славу.
Почтенный череп сей не разПарами Вакха нагревался:Литовский меч в недобрый часПо нем со звоном ударялся;Сквозь эту кость не проходилЛуч животворный Аполлона;Ну словом, череп сей хранилТяжеловесный мозг барона,Барона Дельвига. БаронКонечно был охотник славный,Наездник, чаши друг исправный,Гроза вассалов и их жен.Мой друг, таков был век суровый,И предок твой крепкоголовыйСмутился б рыцарской душой,Когда б тебя перед собойУвидел без одежды бранной,С главою, миртами венчанной,В очках и с лирой золотой.