Деверо улыбнулся и кивнул, как и должен был. Он метнул взгляд на парочку эсбэшников за спиной Крэндалла. Надо полагать, обычные телохранители... а так ли это? Чёртовы маскирующие шлемы мешали прочитать выражение лиц. Ему показалось, что те следят за ним. Не психуй, приказал он себе. Не думай о задании. Когда настанет время, просто возьми и сделай это. Но Крэндалл был параноик, каких поискать. СБ это знала. Он понимал, что под подозрением тут все. Например, сейчас они стоят между Крэндаллом и окном, потому что Крэндалл, войдя в комнату, тут же счёл окно опасным.
— Мне это просто не нравится, и всё, — сказал он. — Представьте себе боевого пловца, который сюда ворвётся, или какую-нибудь подводную ракету...
Но они выбились из графика, и в конце концов он неохотно согласился провести брифинг в комнате со стеклянной стеной.
Крэндалл снова включил ролик. По экрану перемещались войска. Поступило подтверждение, что русские отошли, а ключевые участки под контролем Альянса.
Когда начался фрагмент, касавшийся Парижа, Деверо снова почувствовал, как в нём растёт напряжение. Он задумался, достаточно ли хорошо экранирована от сканеров пушка в его папке. Впрочем, окажись это не так, его бы уже арестовали. Потом обдумал возможность сперва пристрелить эсбэшников, а уже следом Крэндалла, и отбросил её. Сначала самого Крэндалла. Это означало, что эсбэшники доберутся до него самого, и Деверо умрёт.
Ему припомнились строки Рембо:
Деверо вознёс про себя эту беззвучную молитву, пока поднимался из-за стола Крэндалл, чтобы призвать собравшихся к обычной.
Папка из желтовато-оливковой фальшкожи покоилась на столе рядом с органайзером Деверо. Он положил руку на стол рядом с папкой.
Время почти настало.
Молитвы Крэндалла длились около трёх минут. Все склонили головы, даже охранники. И Деверо. Но палец его медленно полз по столешнице к углу папки. Когда он коснётся липучки, пистолет сам прыгнет в руку.
Ещё тридцать секунд, напомнил он себе. Крэндалл жужжал в привычном ритме:
— ...взываем к Тебе, о Господи, в сей битве, выйдя на прю за освобождение земли Твоей от мерзостных полукровок...
У Деверо оставалось двадцать секунд. Мысли вдруг потекли рекой. Он ударился в воспоминания.
Не надо об этом думать, сказал он себе. Стейнфельд же тебе говорил, снова и снова. Когда время настанет, не думай, а действуй.
Но его уже несло. Он видел себя в Ницце, на собрании Новых Правых. Вот он задаёт вопросы, выдвигает возражения, ловит на себе мрачные взгляды и понимает, что места ему здесь больше нет. Видел, как после собрания к нему приближается агент Стейнфельда. Агента звали Башун. Башун слышал, как Деверо несколько раз осмелился осторожно возразить против петиции правительству с требованием изгнать из Франции всех недавно прибывших иммигрантов. Башун наблюдал за Деверо в усиленном кибернетическом восприятии. Теперь такой орган имелся и в теле самого Деверо, вживлённый на место правого глаза. Башун заметил вспышку смятения, тревоги и горечи, а остальные пропустили.
Им не понадобилось долго уламывать его.
Они открыли Деверо то, о чём Крэндалл обычно умалчивал. Они показали Деверо записи встреч со вдовами двух активистов, убитых ВА. Башун и Стейнфельд продемонстрировали Деверо видео давних встреч Крэндалла с его координаторами. Крэндалл спокойным, поставленным голосом рассуждал о вещах, от которых у Деверо волоски на шее встали дыбом. Деверо вступил в ряды Новых Правых исключительно потому, что ненавидел русских. Но когда ему открыли глаза на истинные намерения Крэндалла... о, по сравнению с Крэндаллом русские казались невинными агнцами.
Крэндалл был тем, кого долго ожидали и боялись. Тем, кто должен явиться в конце.
И Деверо согласился.
Дал завербовать себя в ВА, прошёл тренировочные лагеря, позволил промыть себе мозги пропагандой, делая вид, что искренне в неё верит. В конце концов он достиг нынешнего поста в ВА.
И очутился в этой комнате, не переставая при этом быть агентом французского Нового Сопротивления.
Деверо показалось, что с ним, как наяву, говорит Рембо-дебошир, мальчик-поэт.
Mon âme éternelle... О вечная душа моя...
— ...и возносим хвалу Тебе, Господи, — говорил Крэндалл, — за споспешествование в сей битве, и вверяем Тебе вечные души наши...
Исполни свой обет...
— ...именем Христа Искупителя...
В ночи бессветной...
— ...супостатов вечной тьмы. Хвала Господу. Аминь.
Какая же там последняя строчка? Должна же она там быть.
Деверо забыл. Сейчас, сейчас...
Ага, вот.
Он коснулся замаскированной кнопки и ощутил, как холодное стальное орудие смерти прыгает в ладонь (в этот момент остальные возгласили Аминь), и тогда он вспомнил.
Он вскочил, развернулся и вскинул пистолет, чтобы выстрелить в Крэндалла, и произнёс вслух две заключительные строки строфы:
— Malgré la nuit seule, et le jour en Feu[12].
Он выстрелил.
Кусочки металла в тефлоновой оболочке вонзились в тело Крэндалла, разрывая его бронежилет, но эсбэшники уже стреляли в ответ. Они действительно наблюдали за Деверо. Он попытался перевести ствол на Эллен Мэй, но автоматы эсбэшников уже дырявили его самого. Пол ушёл из-под ног, оставляя ощущение жуткой пустоты, словно какая-то сила выдернула у Земли её ядро и центр. Потом пустота раскрылась и проглотила его, он упал в неё и умер, терзаемый тошнотворной мыслью: он не убил ублюдка Крэндалла, он только ранил его, мерзавец будет жить, подонок останется жить...
• 07 •
Рикенгарп слушал коллекционную запись The Velvet Underground 1968 года по своим «блошкам». Песня называлась Белый свет/Белый жар[13] О том, что вытворяли гитаристы, лучше всех высказался барон Франкенштейн: Есть вещи, для которых человек не предназначен. Рикенгарп вдавил наушники поглубже, чтоб до костей вокруг уха пробирало. У него по коже пошёл холодок упоения гармонией гитарных аккордов. Внахлёст с музыкой включился визоклип: немая документалка об экспрессионистах. Картины Эдварда Мунка под музыку TVU. Ня, прелесть!
И тут Джулио ткнул его пальцем в плечо.
— Счастье быстротечно, — пробормотал Рикенгарп, отключая визоклип.
Некоторые визоры комплектовались выносной камерой и польстимом. Польстим представлял собой изделие носимой электроники в форме узкого корсета. Камера регистрировала происходящее на улице перед обладателем и ретранслировала польстиму, который, в свою очередь, отклонял тело в нужные стороны под нужным углом. Мозг частично восстанавливал картинку по этим движениям. Прибор предназначался для слепых, когда его разрабатывали в 1980-е. Сейчас польстимами пользовались теленарики, которые даже на улице не могли оторваться от ящика. Так и бродили, закрывшись от мира и счастливо уворачиваясь от прохожих стараниями польстима. Но Рикенгарп не любил польстимов, поэтому был вынужден взглянуть на Джулио собственными глазами.
— А тебе-то что?
— Н’сять, — ответил басист Джулио на техжаргоне. Нам осталось минут десять.
Моз, Понце, Джулио, Мунк.
Ритм, гитара, бэк-вокал, клавишные, бас, ударные...
Рикенгарп кивнул, потянулся вернуть визор на место, но Понце протянул руку и щёлкнул переключателем гарнитуры. Картинка растаяла, как пейзаж за окном поезда, когда въезжаешь в туннель.
У Рикенгарпа свело желудок от тоски — как будто бы ничуть не медленней. Он понимал, что им предстоит.
— Ну ладно, — сказал он, разворачиваясь к остальным. — Чего уставились?
Раздевалка. Стены чёрные от граффити.
Все раздевалки рок-клубов одинаково испещрены граффити, обезображены ими. Демонстративное заявление ПАРАЗИТЫ РУЛЯТ, раздражительно-веселое КРИКЛИВЫЕ СТАРПЕРЫ ТУТ МАЛЕНЬКО ПРИТОМИЛИСЬ, экзистенциально-философское АЛКАЛОИДНЫЕ БРАТЬЯ ТЕБЯ ЛЮБЯТ, НО ПРЕДПОЧЛИ БЫ ВИДЕТЬ МЁРТВЫМ, ну и совсем загадочное СИНХРОНИЗАЦИЯ НА 66 КЛИКОВ. Стены были покрыты граффити, как морщинистыми обоями. И не в один слой: настоящий палимпсест. Галлюцинаторного стиля, словно кому-то вздумалось визуализировать пути возбуждённых электронов по зрительной коре.
13