Фрэнки воздел бровь.
— Ты лучше решай, когда из тебя эта дрянь выветрится.
— Я решил, не успев её нюхнуть, — ответил Рикенгарп без уверенности в собственной правоте.
Кармен уставилась на него. Он взял её за руку.
— Можно тебя на минутку?
Он отвёл её в тёмный коридор. Каждое прикосновение к её потной руке пробивало, словно током. Он хотел от неё большего... но отвёл свою руку, отступил и сказал:
— У тебя баксы есть?
Она кивнула.
— У меня твикнутая карточка... раздобуду. В смысле, для себя, Юкё и Уиллоу. Мне потребуется получить на тебя разрешение. И мне этого не позволят.
— Знаешь что? В таком случае ты отсюда не выберешься.
— Ты ни фига не...
— Не-а. Я готов. Я только смотаюсь гитару заберу.
— Там, куда мы направимся, гитара тебе будет обузой. На оккупированной территории. Там, куда мы хотим попасть... нет, тебе лучше оставить гитару.
Он едва не переменил решения.
— Я её в футляр положу. Куда-нибудь сунем. Понимаешь... если они следили за нами, то видели меня в твоей компании. Они подумают, что я тоже участвовал в покушении. Короче, я в курсах, что вы хотели сделать. За вами гонится ВА. Да? А значит...
— Ладно, ладно, заткнись; тише. Послушай... если они тебя заприметили, то и вправду стоит забрать тебя с плота. Ну хорошо. Поплывёшь с нами на Мальту. Но потом...
— Я останусь с вами. ВА везде. Они найдут меня.
Она глубоко вдохнула и выдохнула, едва слышно присвистнув через стиснутые зубы. Она смотрела в пол.
— Ты не сможешь. — Подняла на него взгляд. — Ты не того типа человек. Ты же, мать твою, артист.
Он рассмеялся.
— Ты это так говоришь, словно это самое забористое ругательство из твоего арсенала. Слушай сюда. Я справлюсь. Я этого хочу. Группа развалилась. Мне надо... — Он беспомощно пожал плечами. Потом потянулся к ней, снял тёмные очки, заглянул в её затенённые глаза. — А когда останемся наедине, я тебе клитор в желе растолку.
Она сильно ударила его в плечо. Больно. Но он продолжал улыбаться.
— Думаешь, я от такого завожусь? В общем, да. Но ты мне в штаны не лезь. Ты что себе воображаешь? Ты слишком много боевиков пересмотрел.
— ВА отметил меня, помнишь? Что ещё мне делать?
— Это недостаточная причина... ввязываться в такое. И ты лучше поверь мне: это тяжело. Это тебе не реалити-шоу со знаменитостями.
— Иисусе, да хватит тебе. Я знаю, что делаю.
Чушь собачья. Он был на пределе. Он конченый человек. Моему компьютеру материнку скачком напряжения пережгло. Ну и хер с ним, пускай остальное горит синим пламенем.
Он жил мечтой, но не собирался этого признавать. Он повторил:
— Я знаю, что делаю.
Она фыркнула. Взглянула на него.
— Ладно, — сказала она.
И после этого всё изменилось.
Часть вторая
КЕССЛЕР
• 10 •
Его звали Джеймс Кесслер. Он шёл на восток от Четырнадцатой улицы в поисках чего-то. Он не был уверен, чего именно. Он шёл через унылую ноябрьскую морось. Улица была практически безлюдна. Он чего-то искал. Чего-то. Агрессивно бесцветное слово что-то тяжким грузом легло на его ум, подобно пустой рамке.
Ему казалось, что он ищет способа вырваться из этой погоды. Прогулка под дождём отчего-то вызывала в нём ощущение собственной наготы. А кислотный дождь и вправду может раздеть до нитки, подумал он, если носишь синтетику, реагирующую с кислотами.
Впереди и высоко над его головой сверкающей оранжево-красной и синей неоновой бабочкой парил в тумане рекламный знак Budweiser. Дизайн его с двадцатого века не менялся. Он срезал угол через пешеходную дорожку, где издырявленный бетон оттенком походил на кожу трупа, и заспешил к рекламе, в спасительную гавань бара. Дождь пробирал до костей. Он прикрыл глаза и сощурился, опасаясь, что ему обожжёт роговицы.
Он толкнул испещрённую отпечатками пальцев стеклянную дверь и вошёл в бар. Бармен поднял на него взгляд, кивнул собственным мыслям и потянулся под стойку за полотенцем. Полотенце он отдал Кесслеру. Оно было пропитано нейтрализующими веществами и помогло.
— Закапать вам что-нить в глаза? — спросил бармен без особого интереса.
— Нет, думаю, не успело обжечь. — Он отдал бармену смятое полотенце. — Спасибо.
Какой-то посетитель бара, сидевший за стойкой, мельком поднял на Кесслера усталые глаза и отвернулся. В его облике не было ничего особенного: круглое лицо, короткие чёрные волосы, разрисованные белыми и синими полосками (знаки профессии видеоредактора), крупные дружелюбные карие глаза, мягкий красногубый рот (в уголках губ прорезались тревожные морщинки), стандартный серо-синий костюм из принтера.
Бармен произнёс что-то ещё, но Кесслер пропустил его фразу мимо ушей. Он стоял, уставясь на сверкающую зелёным светом кредитную будку на задах старомодного, тускло освещённого зала. Он пересёк зал и вошёл в будку, имевшую форму поставленной на попа ромбовидной таблетки. Дверь мягко зашипела и сомкнулась за ним. Небольшой экранчик на передней панели аппарата осветился, и на нём появился вопрос:
ЖЕЛАЕТЕ СОВЕРШИТЬ ВЫЗОВ ИЛИ ПЕРЕЙТИ К МЕНЮ?
А и вправду, чего ему тут надо? С какой радости он сюда припёрся? Он не был уверен, но ему казалось, что это правильно. Волна уверенности пронизала его. Запроси проверку баланса на счету, прошептал бестелый голосок в его голове. И снова накатила волна уверенности, но с нею мысль: Здесь что-то не так.
Он знал собственный разум, как захламлённый рабочий стол. И видел, что кто-то в этом столе поковырялся. В его сознании? Да, наверное.
Он нажал кнопку, ведущую в главное меню. Будка запросила номер счёта и PIN. Он отстучал на панели нужные цифры. Попросил проверить баланс. Будка велела подождать. На экране возникло:
760 000 новобаксов.
Он уставился на дисплей. Нажал кнопку ОШИБКА и запросил повторную проверку.
Банковский компьютер настаивал, что у него на счету 760 тысяч новобаксов.
А должно было быть только четыре.
Из его памяти что-то стёрлось — и мигрировало на банковский счёт.
Они повозились в моей памяти, подумал он, а потом мне за это заплатили[17].
Он запросил данные о лице, осуществлявшем транзакцию.
ИНФОРМАЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ, ответил экран.
Джули. Поговори с Джули. Ни с кем другим он не обсуждал своих проектов, пока те не проходили патентную проверку и не загружались в сеть. Ни с кем. Надо поговорить с женой.
Джули. Он ощутил вкус имени на языке. Имя было как желчь.
Когда Кесслер открыл дверь, то понял, что Джули всего несколько минут как дома. Её плащ был перекинут через спинку дивана — кремовый на кремовой обивке. Ей нравились кремовый, серый или ляпис-лазурный оттенки; именно в этих тонах было отделано их жилище. Кесслер предпочёл бы насыщенные земляные тона, но Джули настояла, сочтя его симпатии вульгарными.
Она согнулась над коктейльным холодильником у бара. Увидев его, выпрямилась, держа в руке отпотевающую бутылку «Столичной».
— Привет, Джимми.
Она почти никогда не звала его Джимми.
Джули налила им водки и выжала туда лаймового соку. Он поневоле полюбил водку. Она ступала по ляпис-лазурному коврику босая, и вид маленьких ног её сам по себе возбуждал его; Джули была высокая, тонкая, с длинной шеей. Волосы — светлые, как серединка разрезанного ананаса, стриженные коротко, под пажа, и зачёсанные на одну сторону. Англичанка. Ей это нравилось; глаза её напоминали безупречно чистые синие кристаллы. Она носила шёлковый костюм кремового оттенка. В таком костюме она выглядела естественней всего. У неё были и вещи «повседневного» стиля, но дома Джули практически не пользовалась ими. Возможно, ей это показалось бы предательством корпоративной культуры. Как и дети. Что там она сказала насчёт детей? Если ты не против, я и дальше буду противиться программе своего биокомпьютера. ДНК пусть себе мелет, а я не слушаю. Мне не нравится, когда мною командует какая-то молекула.
17
Аналогичный сюжет использован в классическом рассказе Филипа К. Дика