— Вернёмся к тому, что со мной проделали.
— Ах да. В общем, они отсылают запрос в биокомпьютер, который мы зовём мозгом, э? Они спрашивают, что ему известно по той или иной интересующей их теме, твой мозг автоматически начинает размышлять на эту тему и посылает сигналы в гиппокамп или височные доли коры, а те, в свою очередь, «переадресовывают» запрос в хранилище долговременной памяти. Они применяют молекулы-трейсеры, которые присоединяют себя к переносчикам химических сигналов. Достигая гиппокампа или височных долей, трейсерные молекулы — ферменты — просто-напросто командуют мозгу выдать определённую информацию. Они пробивают твою защиту на молекулярном уровне. Экстрагируют целевые данные и цепочки идей, к ним ведущие. В твоём случае извлекли не так много, чтобы ты превратился в идиота: вероятно, им нужна твоя жена, сотрудница Worldtalk. Возможно, твои подозрения недалеки от истины, однако она сослужила тебе и хорошую службу. В любом случае, мозговая химия так устроена, что, когда мозгу задают вопрос на языке нейротрансмиттеров, он отвечает, но мгновенное запоминание, произвольное запечатление информации невозможно. Можно подпитывать мозг сенсорными впечатлениями, индуцированными воспоминаниями — можно даже имплантировать их так, чтобы они укоренились и впоследствии адекватно реагировали на раздражители, — однако записать в мозг предварительно подготовленную информацию с бухты-барахты нельзя. Вероятно, потому, что память устроена голографически и при работе задействует клеточные комплексы. Скажем, вытянуть нитку из плаща можно без труда, но попробуй потом запихнуть её на место... Глянь на то прекрасное создание, вон там. Она прекрасна, м-м? Хотел бы я с ней... запечатлеться. Интересно, она настоящая? Впрочем, неважно.... О чём это я? Ага. Ты не сможешь просто вот взять и вставить воспоминания на место. Они же вольны селективно отобрать у тебя любые воспоминания, а равно и то, что, по их мнению, может пробудить в тебе подозрение. Но многие вспоминают всё равно, потому что свободные ассоциации склонны развёртываться по привычным тропинкам в мозгу, а потом на какой-нибудь тропинке обнаруживается размыв. Это весьма неприятно, однако ничего не доказывает.
— Хорошо, но можно же восстановить утраченную информацию не прямой перезаписью, а обычным способом индукции. Чтением, например.
— Да. Думаю, это лучше, чем ничего. Но тебе всё же потребуется дознаться, кто у тебя её отнял. Даже если это чей-то сторонний проект, ты ничего не докажешь. С ними могли поступить так же, как и с тобой. Тебе следует спросить себя: зачем с тобой так обошлись? Просто ради прибыли или по другим причинам? У крупных корпораций имеются разветвлённые сети агентуры. Единственная задача таких служб — поиск людей, чьи разработки или идеи могут пошатнуть существующее положение дел. Они стараются экстрагировать идеи прежде, чем изобретатель успевает их запатентовать, опубликовать или обсудить на публике. Они отняли у тебя какую-то идею, вероятно, вставив на её место заглушку какого-нибудь ментального ингибитора, чтобы ты не сумел её восстановить методом обратной разработки. Если твоя идея действительно могла поколебать статус-кво, Джимми, в следующий раз они этим наверняка не ограничатся. Они играют по-крупному. Если ты примешься упорствовать, то я не исключаю, что тебя найдут мёртвым. Всякое бывает, знаешь ли.
Поднимаясь в лифте к себе в квартиру и пытаясь собраться с растревоженными мыслями, Кесслер пришёл к выводу, что его испугала не угроза смерти. Он похолодел от мыслей о жене.
Джули выждала, пока он заснёт. Вероятно, установила будильник на столике рядом с кроватью. Проснулась в урочный час, прокралась к двери и тихонько открыла её для людей с чёрным ящиком...
И она сделала это, потому что ей так приказали в Worldtalk. Worldtalk — её муж, её дети, её родители. Вероятно, больше всего — родители, чтоб они посдыхали.
Вероятно, истинной причиной происшествия (понял Кесслер в миг, когда лифт остановился на нужном этаже) была Депрессия Размыва. Десятилетиями общественные структуры, скреплявшие семью, хранившие и оберегавшие её, размывались, корродировали, а потом развалились окончательно. Сломанные семьи порождают сломанные семьи, а те — новые сломанные семьи.
Крупные корпорации меж тем продолжали поглощать маленькие фирмы и, став неповоротливыми из-за огромных размеров, развернули поиск способов стабилизации. Была избрана проверенная временем японская модель: корпорация как продолжение семьи[18]. Работникам прививали чувство фанатичной преданности и принадлежности фирме. Любой шаг наливался личным содержанием. И они на это шли — или теряли работу. Возможно, всё и впрямь началось в Депрессию Размыва. Работа стала ценней, чем когда бы то ни было. Иметь работу означало — жить. Новая корпоративная система отныне заменяла дом и семью. Крушение традиционных семейных структур усиливало эти процессы. Работодатель был теперь превыше всего, превыше близких и семьи. Если потребуется, ты впустишь его агентов к себе домой — разрушить новую карьеру своего партнёра.
Ну вот, приехали, подумал он, входя в квартиру.
Ну вот и она. Смешивает им обоим выпивку. Они теперь — приветливые незнакомцы в привычном интерьере, не чуждые приятного, ни к чему не обязывающего секса.
— Ты спать ложишься? — позвала она из кровати.
Он сидел на кушетке, позвякивая ледышками в бокале возле уха. Ему этот звук нравился, хотя он сам не понимал, почему. Ему представлялись морозные узоры на стекле... в родительском доме. Мама стоит на крыльце, рассеянно улыбается, глядя, как он играет перед домом, то и дело тянется к «музыке ветра» над притолокой и теребит её пальцами... Он высосал ещё водки, чтобы заглушить подступавшую к горлу горечь одиночества.
— Джимми, — в её голосе была едва различима напряжённая нотка, — тебе и правда надо поспать.
Он боялся идти в постель.
Глупо, подумал он. Нет веских доказательств, что это она. В открытую она не призналась.
— Я просто предположила, — так она потом отвечала.
Он заставил себя опустить бокал на столик, подняться, пройти в ванную и проделать нужные телодвижения с таким видом, словно они не требовали от него трепыхаться в пелене подозрений.
Он постоял на пороге с минуту, глядя на неё. Джули, в шёлковой комбинации, лежала к нему спиной. Он видел отражение лица жены в окне. Глаза её были широко раскрыты и выражали решимость, смешанную с отвращением к себе. В этот миг он понял, что прав в своих подозрениях: она дала им знать, она его выдала.
И незнакомцы явятся снова. Они придут и заберут ещё больше, чем в первый раз. Отнимут разговор с Джули о деньгах, беседу с Баскомбом, навязчивые подозрения. А ещё заберут деньги, которыми опрометчиво понадеялись его купить, потому что оказалось, что его так просто не успокоишь, и силком он подачку не примет.
Примирись с этим, приказал он себе.
Решение простое и изящное. Смириться. Сладкое забвение унесёт боль и страхи. И отношения с Джули станут такими, как прежде. Он вернёт свою любовь.
Он некоторое время раздумывал над таким вариантом. Джули повернулась и взглянула на него.
— Нет, — сказал он ей наконец. — Нет, между нами нет ничего, что стоило бы спасать. Нет. Когда они снова тебя расспросят, скажешь им, что, если они попытаются ещё раз, живым меня не возьмут.
Она мгновение смотрела на него, потом отвернулась и уставилась в потолок.
Он тихо затворил дверь спальни и пошёл к одёжному шкафчику за плащом.
Они ещё не успели отобрать деньги. Деньги оставались на счету. Он вошёл в круглосуточную кредитную будку, заперся, проверил счёт и с некоторым удовлетворением увидел на нём ту же сумму. 760 000. Он набрал номер телефона Чарли Честертона.
— Включить видеофон? — спросила будка.
— Нет, — сказал Кесслер. — Ещё нет.
— Шкоэ? — прозвучал голос Чарли. — Квыишвадо?
18
Роман в первоначальной версии (1985) написан до краха так называемой «ниппономики мыльного пузыря», в ходе которого Япония погрузилась в долголетнюю стагфляцию, а традиционная корпоративная модель пожизненного найма стала терять привлекательность в японском обществе. Последствия этого экономического кризиса в полной мере не преодолены до сих пор.