Красная Армия, по моему подсчёту[102], израсходовала 125 килотонн — то есть примерно в два раза меньше. Это ещё один штрих к этой бойне. Особенно если принять во внимание, что это не просто разница в два раза, а двухкратная разница в израсходованных боеприпасах. Надо же ещё знать, куда стрелять. У немцев в 1941 году с организацией гаубичного артиллерийского огня дело обстояло гораздо лучше. Красная Армия обрушила на немцев в два раза меньшее количество боеприпасов, не потому, что их не было. В натуре они были.
Из сборника «Артиллерийское снабжение Красной Армии в годы Великой Отечественной войны» (Тула, Воениздат):
Боевой расход — один столбец, а другой — наличие, то есть остаток на 1 января 1942 года. А дальше — коэффициент. За единственным исключением, за единственной строчкой — 76-мм трёхдюймовые полковые пушки — по всем остальным категориям остаток во много раз больше, чем расход. То есть Красная Армия почему-то расходовала боеприпасов существенно меньше, чем у неё было в наличии. На конец года по каким-то категориям осталось в 2,5 раза, по каким-то — в 3 раза больше. Что самое забавное, по зенитным пушкам — ситуация, когда немцы летали как у себя дома: остаток в девять раз больше, нежели боевой расход.
Это и состояние армии, и состояние логистики, и состояние командного состава, и, конечно, утеря самих стволов. Снаряд сам собой из пальца не летает, его как-то надо к пушке подтащить.
Единственная строчка, где расход больше, чем остаток, — полковушки 76-мм. Это пушка весом 560 кг. По полю боя её, конечно, надрываясь, может катить расчёт — жить захочешь, покатишь. Вес — как у мотоцикла с коляской и двумя пассажирами. Тяжело, но шесть-семь здоровых мужиков могут катить, а на марше её тащила пара колхозных лошадей — и в общем как-то справлялись. Вероятно, эта пушечка ещё была в наличии, а всё остальное или где-то числилось, или уже даже нигде не числилось. Отсюда — бегство и бойня. Про бойню мне рассказывать неинтересно, а про бегство есть о чём поговорить.
«Так же, как и в Литве, на территории Белоруссии, прежде принадлежавшей Польше[103], население, за исключением евреев, приветствует немецкие войска как освободителей.
Причина — принудительная коллективизация деревни и сопровождавшие её ссылки и расстрелы. Радость населения — белорусов (греко-католиков) и поляков (римско-католиков) — одинакова. Острых противоречий между ними нет.
Примечательно, что и жители областей Белоруссии, постоянно входивших в состав Советского Союза[104], рассматривают наступление немецких войск без недовольства. Причина в том, что коллективное хозяйствование на земле выродилось в принудительную систему, при которой люди день и ночь работают и не видят плодов своего труда. Голод 1933–1935 годов ещё хорошо памятен крестьянам.
Если народ вначале не везде высказывает радость, то это объясняется неопределённостью с будущим и запугиванием, проводившимся Советской властью, объявившей, что обязанностью каждого немца будет уничтожать русских. Какого-либо проявления неповиновения Советской власти не было установлено. Шаг от критики и внутреннего неприятия советских порядков до активного сопротивления очень тяжело даётся этому столь сильно измученному и лишённому инициативы народу.
А так как население ощущает себя белорусами и чувствует общность с Россией, их отрицательная позиция по отношению к Москве носит социально-экономический характер. И весьма вероятно, что и в российских областях мы застанем нечто похожее, как и в описываемом районе».
«Подтверждено, что население попадает под действие очень активной пропаганды в немецких листовках, сбрасываемых с самолётов. Содержание передаётся от одного человека другому устно, главным образом женщинами и детьми, поскольку они, как сообщается, могут беспрепятственно разговаривать с солдатами. Перебежчики используют для бегства главным образом момент замешательства — например, при налётах немецкой авиации.