И я очень ясно представляю себе, как это будет при перевороте, начавшемся в какой-нибудь части СССР. Ещё только вчера, ещё только сегодня утром это были полки и дивизии, скреплённые дисциплиной, связанные всеми обручами большевистской системы. Но вот, как бы по какому-то веянию в воздухе, эти стройные полки и дивизии буквально в миг превращаются в беспорядочную толпу. Почему? Кто-то крикнул: ”Мы окружены”. Может быть, это крикнул никто. Всё расползается на глазах у начальников. Но никто из начальников — со всей их властью, которую у них никто не отнимал, с оружием, которое у них в руках, — уже не может, не в силах крикнуть: “Остановитесь!”
Что изменилось? Что-то изменилось. Разбредшиеся группами красноармейцы в присутствии начальников откровенно судят режим и толкуют о том, как прийти в плен, снаряжают ходаков к немцам. Уполномоченный Особого отдела сдержанно улыбается, слушая страшную крамолу. А ведь ещё сегодня утром, ещё час назад он каждого из них, не колеблясь, застрелил бы за такое не оставляющее сомнения предательство. Он и сейчас должен это сделать. Но он уже этого не сделает. Может, но не может».
Последняя книга: Михаил Коряков, «Освобождение души», 1952 год.
Уже вышло первое издание моей книги «Бочки обучи», когда нашёл эту книгу и понял, что я жалкий плагиатор. Всё, что я хотел сказать, уже, оказывается, написали до меня.
Советский офицер дослужился до капитана, затем был в Европе после её освобождения, какое-то время служил в советском представительстве во Франции. Позже перешёл на Запад, жил там, писал книги, участвовал в литературной деятельности антисоветской эмиграции.
«Прибалтика, Полесье, Волынь, Галиция, Буковина, Бессарабия были оккупированы, присоединены к СССР[115]. Наслаждаясь лёгкими, молниеносными победами, отъедаясь на даровых и обильных оккупационных харчах, бойцы и командиры Красной Армии были настроены залихватски. То была сталинская молодёжь, выращенная в искусственном оранжерейном климате, полная веры в “гения, великого, мудрого и любимого Сталина”, в “освободительную миссию Красной Армии”, в “непобедимость советского оружия”.
Началась война. Нестойкими оказались росточки веры в Сталина, выращенные в оранжерейном тепличном климате. Они тотчас завяли, едва на них повеяло жарким, опаляющим дыханием тяжёлых и неудачных боёв.
На протяжении десятилетий большевизм вытравлял в молодом поколении органическую национальную веру в Россию. Теперь напористый ураган войны выдул и веру в Сталина. И в душе советского солдата стало пусто, хоть шаром покати. Так начался разброд Красной Армии.
В июле-августе[116] в действующую армию влились новые контингенты: миллионы крестьян Украины, Северного Кавказа, Поволжья, Среднерусской полосы. Не комсомольцы, а тридцатилетние и сорокалетние люди — новый, более глубинный народный слой, слабо затронутый большевистской пропагандой и идеями “освобождения” Европы, наступательной войны.
На памяти этих бойцов лежало другое: как в 1930 году большевики разоряли единоличное, отцами и дедами построенное хозяйство, как отбирали лошадей, коров и насильно загоняли в колхозы. Как в 1932 году целые деревни, сёла и станицы вымирали от голода, зарастали бурьянами, высылались на поселения в полярную тундру, пески Туркестана, концентрационные лагеря Колымы.
Новое пополнение принесло на фронт антисоветские настроения, которые сразу нашли отклик у сталинской молодёжи, разгромленной на границе в первые дни войны. Но и не только отклик, а чёткое оформление, прямую установку на пораженчество.
Потеряв веру в Сталина, опустошённые душевно, молодые люди сталинской эпохи потянулись к немцам. Появились так называемые “нырики[117]” прятавшиеся в погребах и подвалах. Немецкая волна прокатывалась — нырики вылезали. Бывшие коммунисты и комсомольцы, как правило, поступали на немецкую службу.
Пожилые бойцы переодевались в крестьянскую одежду, подавались ближе к родной деревне, чтобы делить колхозы и заново строить единоличные дворы. Кто не имел поблизости родной деревни, оседал в хате какой-нибудь деревенской вдовушки.
На полях России разыгрывалась большая военная, социальная, политическая, но главное — глубочайшая психологическая, народная драма. Неправильно думать, что миллионы русских людей пошли к немцам. Не к немцам они пошли и не к большевикам. А просто куда глаза глядят».
Конец нашего сегодняшнего разговора. Вы, разумеется, возмущены: вы не услышали даже подхода к ответу на вопрос: «А как же всё-таки война закончилась не в Москве, а в Берлине?» Но у нас ещё не последняя серия.